Куда – туда?

А туда – в форт Ино, или Инониеми. Ино – плохой, ниеми – земля. Плохая земля. Приятель столько мне рассказывал про этот форт, крупнейший в России! Чудо фортификационного искусства, ни разу не использовавшееся по назначению. Это же в точности по одному из афоризмов Оскара Уайльда, вынесенных в начало «Дориана Грея»: «Всякое истинно прекрасное – абсолютно бесполезно».

Но весь фокус был в том, что приятель уверял: до форта так просто не добраться. Нужна машина. Он преувеличивал. По нижнему выборгскому шоссе до автобусной остановки «Песочная». Не та, что ближе к Петербургу, а та, что ближе к Выборгу. Прошел назад по движению автобуса до магазина «Живая рыба», свернул в поселок, а в поселке каждый скажет.

Но я этого не знал. В общем, нашли мы еще одного приятеля - с машиной. И с заездом в Солнечное, на Ласковый пляж, с ностальгическими воспоминаниями приятеля про то, как хорошо здесь было при СССР... Это меня раздражало, но я терпел.  Вообще я заметил одну парадоксальную деталь: настоящими (в хорошем смысле) советскими людьми оказываются бывшие враги советского строя. Как писывал во время Оно Глеб Павловский: советская цивилизация напоминает короля Лира. Верной ей остались те дети, к которым она была жестока и несправедлива.

Мы мчались по шоссе вдоль хороших особнячков. Приятель бурчал: «Понастроили. К морю не подойти…» Почему-то здесь я не выдержал. «Послушай, богатые тоже люди. Им тоже надо где-то жить…» – «Пусть живут вот с этой стороны, а не с той, – не сдавался он. – Знаешь, когда в 1910 году строили форт Ино, выкупили все дачи. А там были дача художника Серова, дача Куропаткина!» Я был так потрясен, услышав имя бездарного полководца и талантливого учителя, что не стал возражать: дачи выкупили не для того, чтобы каждый мог пройти к морю; после строительства форта уж точно никто не мог выйти на берег; Куропаткину за проигранную японскую войну не дачу бы на море, а бесплатную путевку в Сибирь…

Но я возражать не стал, ибо Куропаткин! Обаятельным, мгновенным очерком мелькнувший в «Других берегах» Набокова. После революции ставший сельским учителем и библиотекарем. Он отдал большую часть своего господского дома под сельскую школу и библиотеку. Учил крестьянских детишек тому, чему его научили гувернеры: языкам, математике, литературе, кое-каким ремеслам. Детишки в нем души не чаяли. Его убили бандиты в 1925-м. По решению сельсовета школа стала носить имя любимого учителя. Какая судьба!

«Куропаткин? – охнул я. – Там что-нибудь сохранилось от его дачи?» - «Сохранилось, – кивнул приятель, – лестница к морю». И тут мы увидели памятник.

Памятник, видимый и невидимый

«Стой, стой! – закричал я. – Это же Раймон Дедье! Единственный лежачий памятник! Посмотрим!» Приятель, тот, что за рулем, заметил: «Я думал, памятник Анне Карениной…» – «Ничего подобного, – объяснил знаток книг и военной истории, – Анна Каренина бросилась под движущийся поезд, а здесь – девушка на рельсах лежит». – «А почему она лежит?» – поинтересовался наш добровольный шофер. «Военный эшелон останавливает», – чуть не хором ответили мы.      

И так же чуть не хором поведали забытую ныне историю про французскую комсомолку Раймон Дедье. Во время колониальной войны в Алжире она легла на рельсы, чтобы поезд, подвозивший французских солдат к южному порту, остановился. И французы не убивали бы алжирцев, захотевших жить в своем, а не во французском государстве. Вот ей и поставили памятник в советской стране.

«А почему здесь?» – продолжал допытываться наш водитель. Это была моя давняя и любимая тема. И я ее развил, как мог. Я заметил, что памятник-то неподалеку от санатория железнодорожников. Так что это двойной памятник. Видимый – Раймон Дедье, ее безумной и благородной отваге. И невидимый – машинисту, его спокойствию и профессионализму. Потому что поезд мгновенно остановить невозможно. А он остановил. Девушка уцелела. И никто из солдат в эшелоне серьезно не пострадал. И то, что машинист невидим, это такое … значащее отсутствие, каковое стоит … присутствия. Всем понравилась моя трактовка...

А вот и форт

У магазина «Живая рыба» мы свернули на проселочную дорогу, потом на просеку, уперлись в недавно вырытую канаву, оставили машину и пошли по лесу, умело ведомые знатоком военной истории. Он рассказывал. Накануне первой мировой построили два форта по обеим сторонам Финского залива. Красную горку – на юге. Она пригодилась. Она немало помогла в Великую отечественную Ораниенбаумскому плацдарму. И форт Ино. Самый крупный в России, с циклопическими сооружениями. Он бездействовал всю Первую мировую войну. Немцы вели подводную войну в Атлантике. На Балтике крупные суда копили ревпотенциал, что в Германии, что в Росси. По условиям Брестского мира форт должны были взорвать. Недовзорвали… Если бы взорвали по настоящему, мало бы не показалось не только Выборгу, но и Петрограду. Форт достался Финляндии.

Ей было некогда с ним возиться. Революция, гражданская война, плавно перешедшая в войну с советской Россией, мирный договор с Советами, предписывающий довзорвать форт и никогда его в военных целях не использовать. Финны демонтировали огромные пушки, вывезли боеприпасы и … не взорвали по той же причине… В военных целях его не использовали. В линию Маннергейма не встроили. После Великой отечественной восстанавливать не стали.

И перед нами открылась рукотворная гора, поросшая лесом. В ней были арки, ворота. Сбоку в чреве этой горы был сделан гигантский гараж. Злой пес бегал по цепи. «Это, – объяснил нам добровольный гид, – одно из укреплений. Высота – четыре этажа. Внизу – еще три. Можно заглянуть внутрь, но у нас нет фонарика. Три этажа завалены, но неаккуратно. Провалитесь и что делать будем? Здесь стояли две пушки размером с дом. Их увезли финны. Длина артиллерийской башни – километр. Ширина – 200 метров… Пойдем… Там можно подняться…»

Мы двинулись вдоль башни. Я все же залез в один из проломов. Пещера. Сверху свисал белый сталактит, снизу торчал такой же белый, будто мраморный, сталагмит. Я поневоле вспомнил форт Сент-Аньез в горах над французской Ментоной. В этой деревушке сохранились два дота из линии Мажино. В них – музей. Подземные помещения расчищены, установлены экспонаты. Рядом два ресторанчика. В одном за каким-то чертом в дверь поставили пулемет «Максим». Неважно. Важно, что туристы кучкуются. Ходят, смотрят, доход приносят селеньицу, до которого добираться по серпантинной горной дороге непросто. А тут…

Мы добрались до подъема на крышу бывшей артиллерийской башни, поросшей лесом, и замерли. Сверху спускался веселый мужик, прижимая к груди штук двадцать боровиков. «О, черт!» – вырвалось у меня. «Не расстраивайся, – ободрил меня грибник, – еще осталось, хватит». Хватило. Приятель, приведший нас сюда, чуть не плакал. «Тоже мне, - бормотал он, - любители военной истории...» Нет, мы оценили, конечно, основания пушек, круглые конические воронки, маленькие амфитеатры с проложенным по краю рельсом, на коем вертелась дом-пушка. Мы даже спустились в эти воронки и заглянули в подземные казематы, из которых в пушки должны были подавать снаряды. Но в основном рыскали по кустам и выковыривали белые, подберезовики и маслята... Потом мне стало неудобно, и я предложил посмотреть на лестницу куропаткинской дачи и артиллерийский полукапонир на берегу.

Лестница была мила до чрезвычайности. Такие изящные лестницы строятся на южных курортах. Вокруг нее - заросший парк. А полукапонир осел в песчаный пляж.

На серых стенах аршинными черными буквами красовались актуальные ругательства. Мы уселись на берегу, разложили бутерброды и вынули коньяк. Вдали по заливу плыли длинные танкеры, еще дальше угадывался, еле прочерчивался Кронштадт. Я думал про самый крупный форт России, не сделавший ни в одну войну ни одного выстрела, торчащий посередь леса грибными башнями: четыре этажа – в небо, три – в землю.