Loppis/Путилово

Недалеко от Петербурга. 50 км по Мурманскому шоссе. Иное дело, теперь на этой Коле частенько многокилометровые пробки. Ну, бывает.

Сначала эта местность была финским поселением Лоппис в приграничье между Новгородской республикой и шведскими землями. Много раз меняло государственную принадлежность. В налоговой новгородской книге Водской пятины обозначено. Потом в шведских налоговых книгах появляется.

Автохтонов мало интересовало, кому они из своего медвежьего угла выплачивают подать. Истории не было. Была просто жизнь.

История вторгается в жизнь катастрофически. Изучать ее интересно, читать — еще как интереснее, но жить в истории — так себе удовольствие. Евграф Давыдов, изображенный на портрете Ореста Кипренского, гусар и брат гусара, на: «Как живешь?» — ответствовал: «Предсмертно, братец, живу. Предсмертно».

Катастрофа пришла в Лоппис с Петром. Местных просто не осталось. Бежали? Убиты? Перемерли от голода? Бог весть. В бывший Лоппис привезли крестьян из центральной России. Не личных крепостных, а государственных, удельных. Я не устаю этому удивляться. Вот как это? Живешь где-нибудь в Ярославской губернии, пашешь землю, сеешь хлеб. А к тебе прибывает военный отряд. Не шведов, не татар, не иноземцев-оккупантов — своих, таких же русских, только одеты по-другому, подстрижены, побриты, без бород, но с усами. И швыряют тебя со всей деревней на подводы, и на далекий Север — не землю пахать, а камень ломать и из этого камня строить столицу.

Не в том ведь дело, что в конечном счете для твоих потомков эта перетурбация в житейском смысле выгодна. Лоппис стала Путиловым (никакого отношения к заводчику Путилову не имея), на камнеломном деле крепко поднялась. Там жили и работали богатые государственные рабы. Ты никто и звать никак; встал, собрал манатки, пошел. Вякнешь — жестокий тебе объяснит прикладом в брюхо, а говорливый (впрочем, тоже жестокий) — словами: «Дурья твоя башка, государю лучше ведомо, что тебе лучше, а что хуже. Обустроишься вблизи столицы, будешь на хорошей, высокооплачиваемой работе — чем плохо? В общем, встал, пошел».

Малоприятный прецедент полной несубъектности человека. Он объект, лишенный какой бы то ни было воли. Не он делает, а из него. Держава — абсолютный субъект: она из тебя и с тобой сделает, что захочет, хоть матроса, хоть каменотеса.

Освободитель

Село забогатело. Петербург выстроен на путиловском известняке ордовикского периода, в который влипли одни из первых живых существ на планете — трилобиты.

Под штукатуркой питерских зданий из известняка можно обнаружить отпечаток вымершего членистоногого. Безъязыкую праисторию, Про нее Мандельштам писал: «К кольчецам спущусь и к усоногим, прошуршав средь ящериц и змей (…) роговую мантию надену, от горячей крови откажусь, обрасту присосками и в пену океана завитком вопьюсь».

Очень точное описание трилобита, с подразумеваемым финалом: океан окаменеет, станет камнем, и впившееся завитком в океан существо тоже станет камнем или отпечатком камня. Ходишь по Венеции — нет-нет и обнаружишь, что в стене дома — древнеримская плита с надписью на латыни. Дом стоит на истории, а если отпечаток трилобита в стене дома, то этот дом — на праистории, абсолютно нам, людям, чуждой. Трилобиты даже видели не так, как мы. Глаза были устроены по-другому, не было у них глазного хрусталика, были линзы, эти глаза поднимались из тела на стебельках и вращались в разные стороны. Глаза-антенны.

Село стало богато. В 1720 году построили огромную каменную церковь. Была разрушена после революции. Сейчас восстановили. Часовню пока не восстановили. В 1903 году перед церковью поставили бронзовый бюст Александра Второго, Царя-Освободителя. В 1918 году церковь не тронули. (Атаки на церковь инспирировались атеистическим государством.) Бюст снесли. Отломали голову (отломать голову у бронзового изваяния — надо постараться) — и с гиканьем катали ее по земле, потом утопили в пруду.

Тоже любопытный, волящий размышления факт нашей истории: всеобщая, поколениями хранимая ненависть к Александру Второму. Рифмой к ней — всеобщая (за некоторыми, в счет не идущими, погоды не делающими) любовь к Петру Первому, который лупил нашу страну (его страну) в кровь, душил непомерными налогами, гнал на убой мужское население в свои нескончаемые войны (окончив войну со Швецией, он собирался воевать с Турцией, Персией, Среднюю Азию завоевывать — он без войны не мог).

Если подумать, то во всеобщей нелюбви к Александру Второму ничего удивительного нет. При всей своей природной, воспитанной и прирожденной самодержавности, твердости, жесткости, даже жестокости, он хотел быть… вочеловеченным парламентом, хотел учесть интересы всех слоев населения империи. (Петр ничьих интересов, кроме своих, которые для него равнялись интересам его державы, учитывать не собирался.). Любой мало-мальски опытный человек понимает: стараешься учесть интересы всех — все и будут сильно тобой недовольны.

Поместное дворянство, «зубры», ненавидело Освободителя всеми фибрами души. Александр знал. Моя любимая история: уездный предводитель дворянства вручает ему верноподданнический адрес от дворян своего уезда. Видит, что царь-батюшка без особого восторга и невнимательно читает бумагу, принимается рассказывать, как любят царя-батюшку в его уезде. Александр смотрит на предводителя так, как умел смотреть отец, Николай Первый, и как он, Александр, умеет смотреть. Предводитель смолкает. Александр Второй морщится: «Не надо. Вот этого не надо...»

«Зубры» недовольно ворчали в своих (ограбленных, по их мнению, имениях). Не более. Один только раз их ворчание вырвалось рычанием — в 1929 году. В сонете их наследника и потомка Бориса Садовского. Оцените уровень ненависти, хранимой до 1929 года, высказанной себе и для себя (где бы Борис Садовской такое в 1929 году напечатал в СССР, где он остался жить): «Чудовище кровавое завыло, / Ему внимает Александр Второй. / Что сыну завещал отец-герой, / Все малодушным позабыто было. / Свобода-ложь, как коршун, разорила / Столетиями выкованный строй. / Царь тешился двусмысленной игрой, / Пока под ним земля не заходила. / И поздно оглянулся он с тоской: / Враги несметны, как песок морской, / Друзья и слуги сражены обидой, — / Где бил фонтан — болотная вода. / Предатель-царь наказан Немезидой, / Подземный гул не стихнет никогда».

Но если уж дворяне так относились к реформатору (который в бОльшей степени учел их экономические интересы, чем интересы подвластного им крестьянства), то что уж говорить о крестьянах. Башку ему, гаду, отломать — и в пруд под радостные клики! Здесь еще один поворот темы. Почти трехсотлетняя отвычка от свободы. Даже такой относительной (впрочем, свобода, равенство, братство никогда абсолютными не бывают, власть бывает абсолютной, свобода — нет), ограниченной, какая появилась при самодержце Александре Втором. «Встал и пошел» в чем-то легче свободы. Личной ответственности нету. Выбора — нет. А личная ответственность и личный выбор — это груз. И тот, кто тебя так нагрузил, вызывает неприязнь. Или ненависть.

Палеопарк

Теперь неподалеку от Путилова, в карьере, где добывали камень для Петропавловки и Зимнего дворца, — первый и пока единственный в России палеопарк. 450 миллионов лет тому назад здесь было теплое мелководное море, в нем водились эти самые трилобиты с рюмочками глаз на стебельках-антеннах. Климат стал жарче. В воде стало не хватать кислорода для этих существ. Они забились в ил (завитками и присосками впились в дно океана) и задохнулись. Стали отпечатками в окаменевшем океане, а то и сами стали камнями.

Теперь можно доехать до Путилова по Мурманскому шоссе (Кола), пойти в палеопарк, заплатить за билет, после чего вас вооружат всем необходимым оборудованием, объяснят, как обнаружить отпечаток ископаемого, а если повезет, то и целое окаменевшее существо. Садитесь у камней и аккуратно по ним тукайте молотком-отбойником.

Мой приятель ездил туда. Он — рукастый и терпеливый. Вырубил целого трилобита. У прочих чаще всего получаются битые трилобиты. Отнес трилобита в специальную мастерскую, там же, в палеопарке. Трилобита почистили. И он теперь на книжной полке моего приятеля. Своеобразно красивый. Такой скарабей в рыцарском панцире. Видно усилие уходящей из него жизни, напряженность маленького задыхающегося тельца.

Приятель звал с собой. Я отговорился ленью. Тоже правда: сидеть часами, тукая по камню молотком, — слуга покорный. И нервы. Допотопная жуть. Вот доиграемся мы с продуктами нашей жизне-смерте-деятельности (потому что войны, которые сейчас полыхнули чуть не повсюду, полагаю, на климат тоже воздействуют) — выжарит нас, как трилобитов. Земля будет безвидна и пуста. Прилетят какие-нибудь инопланетяне, совсем другие, иные, с рюмочками глаз на стебельках-антеннах, присядут на корточки и будут вырубать из камней то, что от нас осталось, и радоваться находкам.

Впрочем, это все нервы. Приятель говорит: в палеопарке хорошо. Добрая местная собака бродит между вырубальщиками. Кафе есть с прохладительными напитками, кофе и леденцами в виде, само собой, трилобитов. Небитых.