Ничего, вот я сейчас эту книгу похвалю — и издадут. Но есть сложности. Первая: восхвалить эту книгу, как она того заслуживает, не получится. Она настоящая, то есть объемная. Круг не сможет восхвалить шар: измерения не хватит. Есть еще сложность, облегчающая задачу. Восхвалю я эту книгу — не восхвалю, удачно — не удачно, издадут ее в России или не издадут — какая разница? Она есть. Она на золотой полке, на странном, право же, месте, между «Ни дня без строчки» Юрия Олеши и… «Приключениями Тома Сойера» Марка Твена.

Капли принца Руперта

«...Есть на свете вещица, наглядное физическое пособие. Выдумка старинных голландских стеклодувов. Если капля раскаленного стекла упадет в холодную воду, то застынет стеклянным головастиком. Литое тулово и длинный хвостик-волосок. Эту игрушку называют батавскими слезками, болонскими склянками, а еще — каплями принца Руперта. Секрет в том, что хрупкая с виду блестящая фитюлька очень прочная. Кувалдой долби — выдержит. Прессом дави — хоть бы хны, с крыши по злобе хряпни, топчи ее коваными сапогами — малютка держится невредимо. Самые стойкие принимают выстрел. Но если сломать тонкий хвостик, батавская капелька взорвется в острую стеклянную пыль, которая ослепит врага и сожжет его рот и горло на вдохе.

Напряжение внутри батавской капельки настолько сильно, что ее лучше не повреждать. Не рвать там, где тонко. Пока не треснул хвостик, капелька кротка и мила, как любая стекляшка. Ярость взорванного насилием стекла не остановить, оно вышло из себя». Это образ самой книги, в ней же и данный.

Она состоит из небольших прозаических миниатюр и стихотворных баллад. Миниатюры — о детстве, баллады — об истории, искусстве, или об истории искусства. Каждая миниатюра — вещица вроде бы хрупкая, стеклянная, но сильная. Выдерживает давление и вот-вот взорвется.

Есть любопытный поворот, заставляющий вспомнить лучшую (на мой взгляд) книгу о тоталитаризме: «Историю одного немца» Себастьяна Хафнера. Цитирую: «В мире и даже специально в литературном мире почти не заметили, что в Германии в 1934–1938 годах было написано так много воспоминаний о детстве, семейных романов, книжек с описанием природы, пейзажной лирики, нежных изящнейших вещичек, литературных игрушек. Все, что можно было печатать в рейхе помимо проштемпелеванной нацистской пропагандистской литературы, относилось исключительно к этой области. В течение двух лет литература эта только готовилась к своему появлению, потому что необходимая для нее беззаботность и незлобивость обнаруживалась с великим трудом. Но зато в самом ее массовом появлении было что-то роковое. Книжки, полные овечьих колокольцев, запаха полевых цветов, счастья летних детских каникул, первой любви, запаха сказок, печеных яблок и рождественских елок, литература подчеркнутой нежной интимности и вневременности как по заказу хлынула на полки книжных магазинов в самый разгар погромов, воинственных маршей, оборонных заводов, концлагерей и бессудных расправ. Тот, кто подобно автору этих строк прочел достаточное количество этих книг, не мог не услышать, как при всей их нежности, тонкости, негромкой интимности они в буквальном смысле этого слова вопили. "Разве ты не замечаешь, — вопили они между строк, — насколько мы все вневременны и сокровенны? Разве ты не замечаешь, сколь мало нас может затронуть внешний мир? Разве ты не замечаешь, что мы ничего не замечаем? Заметь это, заметь, обрати на это внимание, мы просим тебя!"».

Так вот: всего этого и помину нет в книге о детстве, которую написал Феликс Максимов. Потому что есть книги для детей, и они идилличны, даже если остросюжетны. И есть книги про детей, и они трагичны, потому что детство — трагическая пора: внешний, непонятный тебе мир тебя обступает, ты вынужден его понять, приспособить себя к нему. Какая уж тут идиллия. Такие книги насмерть серьезны, детям их лучше не давать. Испугаются. Особенно если книги написаны о детстве в те времена, когда и взрослому-то понять окружающий его мир затруднительно: «А еще мертвецом быть хорошо, потому что через месяц как мой дед помер от менингита, ночью в нашу квартиру вперлись люди в форме, все перевернули, напугали прабабку, бабку-вдову, мою будущую мать и маленького тогда дядю и орали на них, имеет ли отношение дед к украинскому националисту по фамилии Сквира. Хотя это был полный бред, фамилия деда была Сквиренко, и родился он в Вильне в 1910 году.

Деда искали в шкафу и в ванной, но бабка сказала, что он мертв и похоронен, и показала справку о смерти. С Ваганьково выдачи нет! Люди в форме харкнули и ушли надолго. Мама рассказывала, что после этого от бабки отвернулись все знакомые, и она сначала вычеркивала номера, а потом просто выбросила телефонную книжку. Вернулись эти люди уже на моей памяти, в 1984 году, днем, зачем‐то вывернули мои игрушки из ящика, включили дядино радио и забрали машинные распечатки из серванта. Бабка орала мне: "Убери собаку в ванную! Они ее убьют!" Волокла нашу черную спаниельку Тутьку за ошейник, а та брехала злобно, скалила зубы, как никогда и ни на кого, рычала и скребла задними лапами паркет, и один из них, молодой и румяный, стеснялся и махал рукой: "Ну что вы врете, тетя, мы детей и зверей не обижаем". Другой рукой он выворачивал книги с полок, и книги падали и брызгали закладками и разворотами. Потом бабка показывала какие‐то документы, что‐то подписывала. Они ушли».

Вообще-то, я поступаю, как великий учитель всех нас, русских критиков. Когда ему нравилась какая-то книжка, по-настоящему, он просто цитировал ее блоками. (Краевский платил ему построчно.) И восклицал: «До чего же здорово! Правда?»

Миниатюры Максимова написаны красиво, изысканно, короткими предложениями, порой с неожиданными метафорами. (Поэтому я и вспомнил Олешу.) И каждая — сюжетна, порой и остросюжетна: следишь за развитием действия даже в миниатюрах о детских снах и фантазиях, и не можешь предположить, чем закончится. Как в миниатюре о том, как латышско-украинско-русская компания детей по дурости оберегала на окраине латышского городка двух уголовников, а те чуть было не изнасиловали девочку из этой компании. (Поэтому я и вспомнил Тома Сойера.) В детстве Феликс Максимов мечтал стать циркачом. Об этом его миниатюра «Цирк Ронкалли». Он, собственно, и стал циркачом. Его «Чуть свет» — фантастическое трагическое цирковое представление с волшебными фокусами, пышными птицами и канатоходцем без лонжи.

Русский издатель, ау! Издай! Обогати русскую публику новыми впечатлениями.

Максимов Феликс. Чуть свет. — Neukirchen, 2023. — 224 c.