У Александра Грина есть рассказ про мальчика, который никогда не видел солнца. Потом увидел солнце, потом — закат, повернулся к взрослым и сказал: «Не бойтесь. Оно вернется...» Надо почитать что-то соответствующее сезону — веселое и печальное.

Почему Довлатов — великий писатель? Потому что он создал жанр в рамках того, что можно назвать «ленинградской прозой». («Мокрый блеск асфальта после дождя — вот и вся ваша ленинградская проза» — сам сказал.) Жанр трудно и в то же время легко определимый. Начнем с легкости: мемуарные смешные байки про себя и про своих знакомых. Без сатирической злости, с сочувственным юмором. Вот такими были, так жили — нелепо, весело, пожалуй, что беззаботно. Так простояли под ухающей над нами пушкой лжи, жестокости, диктатуры. Кто-то плохо пишет в этом жанре — их больше, ибо жанр обманчиво легок; кому-то удается хорошо в этом жанре работать — их меньше, потому что, помимо литературного дара и остроумия, здесь еще необходимы и разнообразный житейский опыт, и (как ни странно) образование. У искусствоведа и физика Дмитрия Северюхина все это наличествует, поэтому его небольшая книжечка, изданная невероятно изящно, украшенная (воистину украшенная) прекрасными иллюстрациями Анастасии Зыкиной, «Проверка памяти, или Записки карусельщика» так славно читается. Настолько славно, что жалеешь — быстро закончилась. Оговорюсь: в жанре «довлатов» написана только одна часть небольшой книжки: «Память». Вторая часть, «Беспамятство», написана в жанре «гофман», это мистические рассказы, где мистика цепко сцеплена с бытом, из быта вырастает, так что непонятно, где начинается чудо, а когда оно (чудо) в самом разгаре — понятно: это — чудо, а что же еще? И третья часть: «Несколько стихотворений последнего года» — стихи. Хорошие. Это неудивительно. Еще одно необходимое свойство тех, кто хорошо работает в обманчиво легком жанре, который создал Довлатов, — умение писать стихи. Все тексты Довлатова держат себя не только на доверительной, дружеской интонации по отношению ко мне, читателю, но и ритмом. По сути, это стихи в прозе. Ритм Северюхин соблюдает. Краткость и четкость — тоже. Он ведь еще и инженер, физик. Сам об этом сообщает в интереснейшей новелле о своей работе в суде в качестве народного заседателя, «Народный заседатель, или С кем не бывает»: «...судья обнаружила во мне (…) редкую, с ее точки зрения, способность безошибочно, в один прием составлять тексты судебных решений и постановлений, над которыми она обычно трудилась часами. Секрет моего ʺдараʺ был очень прост: судебные документы такого рода по форме очень напоминают чеканную формулу изобретения, предполагающую описание сложного процесса или объекта в одном единственном непрерывном предложении». Согласитесь, «описание сложного процесса в одном единственном непрерывном предложении» — своего рода стихотворение. Стоит учесть то обстоятельство, что Дмитрий Северюхин из тех физиков, что в шестидесятые-семидесятые уходили в лирику, в искусство. Это было очень полезно и плодотворно для лирики и для искусства. Есть одна новелла Северюхина — про то, как он вместе с Даниилом Граниным был на выставке Фриды Кало, великой и очень страшной мексиканской художницы. Северюхин очень точно передает впечатление от полотен мексиканки: «...мир физической и душевной боли (…) и эта боль (…) казалось, ʺоблучалаʺ зрителей, которые бродили по выставке с потерянными неулыбчивыми лицами. Видимо, ʺоблучилаʺ она и Даниила Александровича, потому что он скоро как-то сник и попросил меня увести его с выставки...» Пошли в ресторанчик, в котором в тот день отрубили свет, но водка и закуски были, и там Гранин стал выспрашивать у Северюхина не о Фриде Кало, а о живописи: «политехник выпытывал нечто важное у политехника (да! да!), с расчетом на общность языка, а значит, и на ясность выражения, то есть simplex de complexu, а не наоборот. Одним словом, это была беседа двух просвещенных дилетантов, знающих ученые слова, но презирающих академическую ученость (…) Вопросы окончились одновременно с ответами, и это почему-то напомнило мне известный карточный фокус, когда вы вслепую вытягиваете из колоды именно ту карту, которую задумал фокусник. Гранин выдержал паузу, прикидываясь, по своему обыкновению, задремавшим, а затем весомо проскрипел: ʺПосле хорошей выставки всегда необходимо посидеть в темноте и выпить водкиʺ».

Что-то я не больно-то смешное из текстов Дмитрия Северюхина выцепляю. Видимо, свойство у меня такое: даже в смешном находить серьезное. Впрочем, если прочтете книжку «Проверка памяти...», смешное найдете непременно. Чего стоит одна только новелла об открытии Саяно-Шушенской ГЭС, где Северюхин был в качестве инженера, которому «надлежало сделать некий регламентный замер трижды в течение часа с момента подачи напряжения, то есть с момента пуска этой самой Саяно-Шушенской ГЭС». Эта новелла многого стоит уже хотя бы как важное историческое свидетельство про то, как все было на самом деле за фасадом победных реляций о победе над Енисеем. Кстати, это ведь тоже одна из особенностей жанра «довлатов» — нам рассказывали, как было, а было-то не совсем так, чтобы не сказать: совсем не так...

Северюхин Д. Я. Проверка памяти, или Записки карусельщика. — СПб., Издательский дом «Мiр», 2024. — 216 с.