Море заросло тростником. Над тростником летали и орали огромные белые птицы. Вдали торчала игла Газпрома. У моих ног лежала утопленная в иле автомобильная покрышка. Бывший географ, бывший милиционер, а ныне шофер и экспедитор довольно крупного издательства спросил: «Полюбовались? Пойдем?» Наши жены, его сын и его собака (шелти) стояли поодаль, ждали, когда мы налюбуемся мелководным морем, тростником, птицами, иглой Газпрома и притопленной в иле автомобильной покрышкой.

Поездка в Стрельну

Свой Версаль Петр поначалу хотел строить в Стрельне. И канал ему прорыли, и горки насыпали, и площадки для фонтанов разровняли, и Путевой дворец построили, и пристань стали возводить… А Петру Стрельна разонравилась. Бросил стройку, перенес свой Версаль в другое место. Его вел самый сильный наркотик (мне, кстати, неведомый и чуждый) — опьянение властью. Я могу все. Ткну пальцем в низкий заболоченный берег: «Здесь будет город заложен». И будет город. Плевать, сколько будет вколочено в болото вместе со сваями человеческих жизней. Подозреваю, что для него — чем больше жизней будет вколочено (вместе со сваями), тем лучше. Тем неоспоримее и слаще власть.

В Стрельну нас привез очень интересный человек. Географ по образованию, милиционер по бывшей профессии, а ныне... Впрочем, это вы уже знаете. Он любит русскую историю и маленьких детей (я и ту, и других не люблю, я их боюсь). Давно уже он носится с проектом: снимать видеосюжеты про историю и географию окрестностей бывшей столицы для… детсадовцев. Старшей, понятное дело, группы.

Честно говоря, я не представляю себе, как это возможно. Ладно, география, ботаника, зоология: северная уцененная орхидея — ятрышник пестрый; чомга, катающая своих птенцов на спине, — сойдет для детсадовцев. Но история? Особенно петровская. Тут же… Шекспир отдыхает, Ларс фон Триер задумчиво курит. Ну как, скажите на милость, изложить детишкам, этим ангельчикам (по-моему, бесенятам) такой эпизод из жизни и деятельности великого реформатора, записанный по горячим (кровью дымящимся) следам датским посланником Юлем?

Юль идет по деревне стрельцов, в которой идет розыск по делу о бунте. Вопли, стоны, Юля слегка пошатывает, он инстинктивно толкает дверь в одну избу, а в ней — дыба, на дыбе — голый окровавленный человек, которого охаживает кнутом лично царь, сам Петр. Юль прислоняется к притолоке, слегка сбледнув с лица, Петр поворачивается, видит Юля и радостно: «А, Юль! Заходи...» В том смысле, что прими участие в мероприятии. Юль — дипломат все же. Рукой так сделал: дескать, спасибо… как-нибудь… в другой раз. И побрел дальше по пытаемой деревне. Эпизод как раз для старшей группы детсада.

Мы шли по тропке вдоль совсем уж заросшего тростником моря, среди лиственных деревьев. Бывший милиционер рассказывал мне, что хотел бы видеорассказ о Стрельне начать с… дуба. Потому что, совсем как у Пушкина, — у лукоморья дуб зеленый. «На златую цепь шелти посадите?» — пошутил я. Экспедитор издательства задумался, потом сказал: «Это мысль, да, в этом что-то есть». Дуб и впрямь был прекрасен. Рос на полянке, раскидистый, огромный. Полянка плавно переходила в заросли морского тростника и камыша.

Сын нашего приятеля моментально полез по стволу древесного гиганта, стремясь к самой нижней мощной ветви.

Женщины стали кричать: «Слезай немедленно!» Узко-и-умномордая шелти, похожая на пышно-пушистую лисичку, принялась заливисто лаять и носиться вокруг раз за разом бухающегося с дуба на мягкую землю мальчика, бывший милиционер молчал и смотрел на древолазание. Я тоже молчал. Если бы это был мой сын, я бы его стащил с древа и дал бы подзатыльник. Решил бы вопрос по-петровски, по-диктаторски. Но тут-то?..

Не в силах смотреть на покорение древесной вершины, я пошел к морю, в тростник и камыш. Они были ростом с меня, почва под ногами приятно пружинила. Я чувствовал себя словно в прелестном боевике Джона Хьюстона «Африканская королева». Там дочь забитого насмерть немецкими колониальными солдатами английского пастора (Кэтрин Хепберн) и спившийся хозяин небольшого суденышка «Африканская королева» (Хемфри Богарт) умудряются взорвать немецкий боевой корабль на африканском озере. Они вот так же пробирались среди высокого тростника к большой воде. К большой воде я не вышел. Вода зачавкала у меня под ногами и промочила ботинки. Я повернул назад.

«Педагогическая поэма» или «Флаги на башнях»

Бывший милиционер прислонил к стволу где-то раздобытый им прочный сук и объяснял сыну: «Прежде чем что-то делать, нужно сперва подумать». Я невольно улыбнулся, поскольку вспомнил анекдот: «Да что там думать? Трясти надо, трясти!» — «Вот видишь, — (жест в сторону сука), — теперь можно добраться до этой ветки...» После чего бывший милиционер с легкостью вскарабкался по прислоненному суку вверх и стал тянуть руку туда же, вверх.

Я-то видел, что он с той же легкостью может схватиться за ветку, подтянуться и… упс… он на дубу. Однако — нет. «Не достаю, — выдохнул географ по образованию, детский психолог (судя по происходящему) по призванию, — даже я не достаю до ветки...» После чего спрыгнул на землю и отбросил сук в сторону. (На всякий, по-видимому, случай.) «Гениально, — пробормотал я, — “Педагогическая поэма”. “Флаги на башнях” — вживе...» — «Что?» — переспросил экспедитор крупного издательства. «Восхищаюсь, — объяснил я, — я бы не додумался...»

Мы пошли обратно по виляющей промеж деревьев тропке. «Вот тут, — сказал наш приятель, — у этого дуба, такого лукоморского, я бы хотел начать рассказ о петровской Стрельне. Тем более дуб очень старый, может, петровского времени». — «Вполне возможно, — отвечал я, — Петр всюду, где только можно, сажал дубы...» — «Не совсем понятно: зачем? Для строительства кораблей дуб не очень-то годится, тяжелое дерево. Лиственница — да. Поэтому в Лентулово он и высадил лиственницы». — «Нууу, — протянул я, — не следует считать Петра прагматиком. Он был куда бОльшим эстетом, чем прагматиком. Эстетом власти, мощи, империи. Дуб — символ силы. Самое сильное долговечное дерево — вот он и сажал… дубы. Для него, я думаю, были бы абсолютно непонятны слова Бисмарка о том, что все наши империи и державы — ничто перед Богом, муравьиная куча, которую мул может разрушить ударом копыта. “Как это? — удивился бы Петр. — Это знак Бога — государство, держава, империя. Ведь нет власти аще не от Бога”. Так он думал и чувствовал». — «Вы так не думаете?» — вежливо спросил бывший милиционер. «Нет, — я улыбнулся, — я так не думаю. Я уж скорее соглашусь со старообрядцами: та власть, что не от Бога, — не власть, пусть бы даже и обладала всеми атрибутами земной власти. А, — предварил я вопрос географа по образованию, — решать, что от Бога, а что — нет, — личный выбор, в котором, само собой, возможны ошибки...»

Памятник

Сквозь решетку запертых ворот мы смотрели на памятник, стоящий над морем. Он был очарователен, нелеп и изящен. Он напоминал бронзовую монументальную игрушку. Две плоские борзые, поднявшие морды, бронзовая скамейка, мужчина в камзоле и треуголке, женщина в широком длинном платье раскинули руки, потому что перед ними море, мелководное, подернутое рябью, но… море. «Вот, — сказал бывший милиционер, — Петр I и Екатерина I. Если бы можно было ближе подойти, там еще шут, карлик...»

«Яков Волков?» — спросил я. «Да, — отвечал географ по образованию, — любимый карлик Петра». Меня чуть передернуло. Высоченный Петр любил окружать себя карликами и карлицами. Они должны были его веселить. На свадьбу своей племянницы Анны Иоанновны он устроил коллективную свадьбу сорока карликов и карлиц. В их числе женил Якова Волкова на карлице Прасковье. Карлица умерла раньше Якова. Петр организовал похороны Прасковьи. Тоже шутовские, как и свадьбу. Любил шутить. Шутки были… оригинальные.

«Мне очень нравится этот памятник», — сказал наш приятель. «Мне тоже, — признался я, — похоже на Церетели...» — «Нет, — возразила жена, — не Церетели. Скорее Шемякин... Эксцентрики тут хватает, — заметила жена, — точно Шемякин». И полезла в айфон (или айпод — я их путаю) гуглить.

«Эксцентрики хватает, — согласился я, — а трагизму нету. Вспомни лучший памятник Петру. Почти точную копию восковой персоны в Петропавловке...» Я люблю этот памятник почти так же, как повесть Тынянова «Восковая персона». Никто, кстати, не замечает актуальности для начала тридцатых этой повести.

Когда в 1918 году анархо-синдикалист Жорж Сорель сравнил Ленина с Петром, это было неожиданно. Но к началу тридцатых это сравнение стерлось от долгого употребления, стало банальностью и пошлостью. Тынянов вновь заострил это сравнение. Только никто этого не заметил. Умирающий, обездвиженный Петр, который в ужасе понимает, на кого он оставляет страну, которую делал, делал, но не доделал; Петр, от которого остается кукла, восковая персона, — чем не Ленин в Горках, коснеющим языком проговаривающий Крупской: «В какую трясину мы все попали...», от которого ведь тоже осталась кукла, мумия, восковая персона.

Жена оторвала взгляд от айфона (или айпода): «Бинго, — сказала она, — жаль об заклад не побилась. “Царская прогулка”, памятник работы Михаила Шемякина. Отлит в США. Установлен в Стрельне в 2003 году в честь трехсотлетия Санкт-Петербурга».