Итальянский мост

«А где он?» — заинтересовалась жена. «На речке Лава», — отвечал бывший милиционер и географ. «А Вы были во Флоренции?» — заинтересовался я. «Был, — с некоторой заминкой ответил бывший милиционер, — один раз». — «А речка — Лава, — продолжал допытываться я, — потому что она вулканического происхождения?» — «Нет, — засмеялся географ, — финское слово, что значит — не знаю. По ней до 1702 года проходила граница между Россией и Швецией. Она, вообще-то, бурная. Похожа кое-где на лаву. Ну… не так, чтобы очень бурная. Хотя один водопад есть. А так-то перекаты. Я по этим перекатам с детьми на байдарке ходил. Проходимые».

Жена уткнулась в мобильник, гуглила. «Кажется, — сказала она, — “Лава” — значит “речка”...» — «Речка — Речка? — обрадовался я. — Как у Трумэна Капотэ в “Завтраке у Тиффани”: кошка по имени Кошка». Бывший милиционер оживился: «Вы любите эту повесть? Я тоже ее люблю. Она такая… такая...» — «Человечная?» — подсказал я. — «Да. Вот именно человечная». — Я вздохнул: «И потому вечная. И печальная, как всякая настоящая повесть о настоящей любви...» — «Ребята, — отозвалась жена с заднего сиденья, — я ошиблась. Нет. Тут полно значений у этого слова: “подпорка”, “сцена”, “подиум”. В общем, что-то такое высокое, выпирающее, возвышающееся». Бывший милиционер кивнул: «Да. У нее высокие берега. В некоторых местах это каньон. Самый настоящий каньон. Вот и она. А вот там — итальянский мост».

Моста я не заметил. А жена заметила. «Ну, — сказала она, — это не мост, а мостик». — «Вы его вблизи не видели», — отозвался географ. — «Давайте посмотрим его вблизи». — Водитель прикинул: «Да. Успеем. Время есть. Там неподалеку еще разрушенная каменная мельница. Жернова на берегу валяются...» Он свернул на старую, мощенную булыжником дорогу, немного проехал вперед и остановился. «Приехали, — сказал он, — бывшее имение князей Мышецких и Мордвиновых» — «Не понял, — уточнил я, — и Мышецких, и Мордвиновых?» — «Нет, — объяснил бывший милиционер, — спорная территория. Они судились постоянно. Тяжба тянулась 50 лет». — «И кому досталось имение в конце концов?» — «В конце концов, — сказал бывший милиционер, с трудом вылезая из машины, — народу, а до того кому оно только ни принадлежало: Коржевской, Крутову, Сахарову. Это те, кого я запомнил». Географ вылез из машины: «Пошли?»

Мы двинулись вниз по склону к речке. Бывший милиционер подволакивал ногу. «Эге, — сказал я, — что у Вас с ногой? Явно не отсидели». — «Ерунда, — поморщился географ, — в прошлые воскресенья ездили на Вуоксу с детьми и женой. Поскользнулся на камушках. Подвернул, наверное. Надо расхаживать...» — «Ну, — с сомнением сказал я, — раз надо, так надо». Мы остановились у самой речки. Правый ее берег был внушителен. Гигантский обрыв, на вершине которого виднелись домики.

«Ничего себе», — сказал я. «Да, — кивнул географ, — тут и скалистые участки есть, каньон. Геологические породы обнажены». — Далее посыпались термины: ордовик, кембрий, глауконит. — «Здесь бы экскурсии проводить, — продолжал географ-милиционер, — для школьников и не только. Тут и пещера есть. Вниз по течению. Небольшая такая пещера. Жериховская...» — «А почему Жериховская?» — спросил я. «Потому, наверное, что рядом деревня Жерихово», — предположила жена. Географ кивнул: «Точно. Красиво?»

«Красиво, — согласился я, — но вот это...» Я указал на мусор, лепящийся по склонам вертикального, головокружительного обрыва. Бывший милиционер вздохнул и закурил: «Ах, это. Russian tradition, что Вы хотите. Далеко ходить не надо. Подошел к краю обрыва на границе своего участка и скинул вниз… всякое». — «Cacato ergo sum», — заметил я. «Что?» — удивился бывший милиционер.

«Расширение афоризма Рене Декарта, — охотно объяснил я, — Cogito ergo sum. Мыслю —следовательно, существую. Однако если согласиться с Молешоттом и признать, что мозг выделяет мысль так же, как печень — кровь, то нельзя не признать, что мысль — частный случай выделения живого организма во внешнюю среду. Следовательно, расширяем афоризм Декарта: Cacato ergo sum. Серю — следовательно, существую. Не всякое живое существо мыслит, но всякое живое существо...» — «Елисеев, — прикрикнула жена, — я предупреждала: никакого телесного низа. Никакой швейковщины, никакого раблезианства! Надоел».

«Акулина! — деланно удивился я. — Причем здесь телесный низ? Гашек или Рабле? Мы ведем строго научную беседу от ордовика и кембрия до Декарта и Молешотта. В самом деле, ведь нельзя не согласиться с Михаилом Жванецким: вдыхаем мы кислород, а выдохнуть норовим, — я указал на мусор, прилепившийся к обрыву, — какую-то гадость». Бывший милиционер засмеялся. «Не ссорьтесь, ребята», — предложил он. И мы молчаливо согласились с его предложением. «А где итальянский мостик?» — «Так вот же он», — отвечал географ и указал на продолжение дороги через речку.

Давид Висконти

Я смотрел во все глаза, но ничего итальянского не увидел. Это был плоский, заросший травой мост, слившийся с дорогой. По одну его сторону никаких перил не было, по другую торчали каменные ограждения по пояс. «А… почему он… итальянский?» Географ пожал плечами: «Плоский. Арочный. Итальянцы строили плоские арочные мосты. И строил этот мост итальянец. И похож этот мост на флорентийские. Правда похож. Пойдемте, вы увидите...»

Подволакивая ногу, бывший милиционер пошел к слившемуся с дорогой мосту. И мы за ним. На мосту я поглядел вниз. Двухарочный мост над бурной коричневой речкой был прочно сложен из черных гранитных плит. На века. Я оценил. «Да, — сказал я, — здорово. Но я бы не сказал, что это — итальянский мост. Скорее, римский. Древнеримский». — «Рим, по-моему, в Италии», — заметил бывший милиционер.

«Просто, — объяснил я, — когда говорят: итальянское или французское, рисуешь себе что-то ажурное, изящное, эксцентричное, сходу заметное. Забываешь про классицизм, сразу — в барокко или рококо. А тут такая неприметная мощь, только вблизи и рассмотришь. Над пусть и бурной, но сельской речкой — римский мост из тяжелых обтесанных гранитных плит. Легионеров не хватает или акведука, водопровода, сработанного рабами… А кто архитектор?» — «Давид Висконти», — отвечал географ.

«Он из герцогов Висконти? То есть, можно сказать, родственник великого Лукино Висконти?» — «Нет, — засмеялся бывший милиционер, — нельзя так сказать. Он — русский итальянец. Родился и жил в России. Отец его, Пьетро Висконти, у нас Петр Иванович Висконти, был швейцарский итальянец. Приехал в Россию из швейцарской области Тичино. Оттуда чуть не все итальянские архитекторы приезжали, от Растрелли до Луиджи Фонтано. Какие в первой европейской демократии герцоги? Давид в Петербурге построил католический храм. Не тот, что на Невском, Святой Екатерины, а тот, что на улице Союза Печатников...»

Я вспомнил пузатенькое классицистическое сооружение, желтое с белыми колоннами, и заметил: «А Вы знаете, мост-то получше храма будет. Помонументальнее, хоть и незаметнее». Бывший милиционер пожал плечами: «Вам виднее. Вот оттуда, — он показал на железобетонную опору современного моста, вбитую в берег, — этот мост еще красивее...» Мы пошли к железобетонной опоре современного моста. Я посмотрел на то, как наш водитель волочит ногу, и хмыкнул: «Что-то не очень у вас расхаживается». — «Да, — кивнул географ, — побаливает. Терпимо». — «Выпьем за терпение!» — процитировал я.

«Не понял?» — удивился бывший милиционер. «Вы его не слушайте, — вмешалась жена, — понесет опять невесть что...» — «Товарищ интересуется, — обиделся я, — это цитата из послевоенного победного тоста Сталина. По поводу этого тоста хочется сказать любимым присловьем моей дочки: совсем не палятся. Сталин поднял 24 мая 1945 года тост за терпение русского народа, дескать, любой другой народ сказал бы: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, а русский народ нас вытерпел. Хорошо сказал?»

«Неплохо, — чуть поморщился бывший милиционер, — циник. Нормальный такой, неглупый циник».

Мы подошли к опоре другого моста, но сначала бывший милиционер рукой показал вниз по течению, там вода бурлила особенно яростно: «Вон один тот перекатик, где я с детьми на байдарке катался». Я посмотрел на бывшего милиционера с боязливым уважением: «Вообще-то, рискованно...» — «Ну что вы, как раз для обучения перекат. Детский. Школьный. А вот мост. Итальянский. Давида Висконти». Мы посмотрели на мост. Приземистый, небольшой, двухарочный, но монументальный.

«Ага, — кивнул я, — именно что Давид. Маленький, но могучий. Незаметный, а найдешь точку обзора и поймешь: красивый, римский...» Дня через два бывший милиционер заехал за женой по служебным делам. Я вышел проводить жену. Сунулся в салон. Рядом с водителем стояли два костыля. Одна нога была вытянута. «Так, — сказал я, — хорошо ж Вы ногу-то потянули, подвернули». — «Да, — засмеялся бывший милиционер, — болела, не унималась. Пошел к врачу. Оказался перелом». Я покачал головой: «Выпьем за терпение?» — «Нет, — с неожиданной серьезностью отвечал географ, — за врачей...»