652
0
Синочкин Дмитрий Юрьевич

Архитектор Владимир Любомиров: «Не надо бояться изменчивости»

Архитектура как вид деятельности лежит на конце шкалы, максимально удаленном от того, где расположилась словесность. Ну, в самом деле: если человек кладет жизнь на то, чтобы заполнять пространство формой, — зачем ему еще и другие инструменты самовыражения? Тем более у нас, где неосторожное (не то что — резкое) слово может осложнить отношения не только с государством, от которого всегда зависит, будет проект воплощен в камне или останется на бумаге, но и с частным заказчиком. Поэтому найти «говорящего» архитектора — редкая удача. (А «пишущих», кажется, и вовсе не бывает.)

Владимир Любомиров — архитектор и девелопер. Он подчиняется ветру, когда управляет яхтой. И закону тяготения — когда пилотирует небольшой самолет. Он не связан госзаказом. Поэтому мы говорим с ним о современной архитектуре, как она есть.

– Как изменилось за постсоветский период содержание понятия «архитектура»? То ли мы вкладываем в это слово, что и раньше?

– До начала девелоперского бума архитектура (в советской России) была серьезно регламентирована, начиная от эстетики и заканчивая организацией работы архитекторов в целом. Это не было связано с коммерцией, потому что проектировщики часто работали сдельно и выручали по-разному. Архитектором называли человека, получившего специальность в вузе или архитектурно-строительном техникуме. Очень немногие из архитекторов могли себе позволить удовлетворять на работе творческие амбиции. Мэтры, руководители мастерских определяли все эстетические направления.

Тогда зодчему было сложно проявить эстетическое начало: он был ремесленником, творчества от него не требовалось. На творчество не было спроса. Хотя даже тогда периодически возникали довольно интересные решения, разработанные молодыми специалистами.
Но все же карьера архитектора в основном была определена движением по комсомольской или партийной линиям.

Ведущий архитектор мастерской — это уже была серьезная, уважаемая номенклатурная позиция. Поступить в архитектурный вуз было весьма сложно: конкурс большой, профессия — востребованная. Ведущие архитекторы были богемой и элитой.

С начала 1990-х уровень подготовки в вузах упал катастрофически, снизилась популярность специальности. В обществе изменились ценности, сместились приоритеты. Стройка встала: государственные объекты замерзли, частные еще не появились. Почти до начала «нулевых» у зодчих было мало работы.

В эти годы мы гонялись за талантливыми выпускниками, брали студентов с третьего курса, платили им зарплату, и к пятому они начинали что-то нормально делать. Те же, кто на пятом курсе еще не имел работы, были уже непригодными специалистами.

Практически параллельно происходила технологическая революция: исчезли кульманы, появились компьютеры. Технологические изменения повлекли за собой перемены в специальности, молодой специалист перестал нуждаться в мастерской, благодаря компьютеру он получил возможность создавать законченный продукт.
 
Это привело как к положительным, так и к отрицательным последствиям. Раньше возраст самостоятельного архитектора начинался в 40, а то и в 50 лет. Уже с конца 1990-х молодые ребята благодаря компьютеризации стали способны делать проекты самостоятельно, причем намного дешевле, чем мэтры. У них появились заказы. Талантливые люди получили возможность реализации. Но качество заказчиков тоже снизилось, рынок захватило низкосортное проектирование, на нем получили преимущество бездарные и непрофессиональные проекты, выполненные за маленькие деньги. Свобода и технологии привели к падению эстетического уровня.

Советская архитектура была хотя бы в канонах, градостроительные нормы соблюдались жестко. В 1990-х и в начале «нулевых» архитектор перестал быть носителем этих правил, молодой самодеятельный проектировщик был готов нарушить все что угодно. Отсутствие школы становилось синонимом творчес­кого полета. Это и привело к созданию тех сооружений, которые мы сегодня
в изобилии видим вокруг.

– За последние 10 лет ситуация изменилась?

– Сейчас в архитектурных вузах большой конкурс, за эту работу неплохо платят. Снова формируется школа. Появились технологии проектирования, не уступающие западным. Я бы сказал, что наши специалисты даже лучше владеют техникой проектирования, работой с программным обеспечением. С точки зрения инструментов — да, ситуация изменилась. Но владение техникой не гарантирует эстетического и профессионального архитектурного качества. Конструкторский уровень вырос, конструкторы научились считать деньги, тратить их ровно столько, сколько необходимо для достижения технической безопасности. Но этого мало. Архитектор должен быть носителем вкуса, привитого ему с детства. С другой стороны, предложив свои знания и свой вкусовой диктат, он не должен остаться без хлеба. Вторая сторона проблемы — заказчик.

К сожалению, многие архитекторы готовы сегодня делать черт знает что в угоду заказчику.

На наших глазах структурируется новая реальность. Государственного заказчика с внятными потребностями не появилось, у государства нет выработанных критериев.
 
В большей части крупных проектов, к которым я был профессионально близок, вообще не упоминалось понятие «профессиональные эстетические критерии».

Даже если проводится конкурс, то, как правило, нет авторитетного жюри. Уважающий себя практикующий архитектор не согласится в нем участвовать, потому что будет обречен высказать свое мнение. Это было бы хорошо на Западе. А как у нас сказать, что «Газпром» плохой, если хочешь получить Мариинку?

Зодчие могут высказываться в дискуссиях и в публикациях — но не на официальном уровне.

В советские времена даже партийные лидеры с некоторой опаской высказывались об эстетических свойствах. На том самом собрании Союза архитекторов, где Хрущев выступил против «архитектурных излишеств», он произнес фразу: «Не бойтесь, если вам надо сделать шов, так сделайте его честным, пусть он будет виден, зачем его прятать». После этого появились «хрущевки» со швами между панелями. Этот прием — «честный шов» — стал именем нарицательным и используется как элемент архитектуры.

– Можно ли в принципе говорить о петербургском стиле последних десятилетий? Вот в Москве есть хотя бы «лужковский» стиль.

– Лужковский неосталинизм — это также в первую очередь заказ, людям это нравится, именно в «домах с башенками» покупают дорогие квартиры. Даже в Петербурге, когда не было нового строительства, самыми дорогими были сталинские дома. Люди именно из этого стиля вынесли то, что монументальная архитектура — это хорошо. Те, кто продвигал такой стиль в Москве, воспитаны именно на этом.

Современный петербургский стиль стал появляться в последние пять лет. Его можно разглядеть в некоторых домах на Крестовском острове, в проектах ЮИТа. Они несут в себе эстетику постмодернизма, и на нее в Петербурге есть спрос. Жилые дома стали похожи на те, что строят во всем мире.

В Москве я такого практически не видел.

– Европейцы воспринимают Петербург не как площадку, на которой собраны работы разных архитекторов, а как нечто целостное. Какая сила сливает очень разных мастеров в некий ансамбль?

– Это было заложено Петром I. Петербург — один из немногих городов Европы, спланированных за один раз.

– Новые проекты укладываются в эту логику или чаще пытаются привнести свою?

– Существует некоторая тенденциозность… Архитекторы, насколько им позволяют совесть и амбиции, пытаются выразить свое Я на фоне старой застройки.

– У нас в современной городской архитектуре мало имен, которые знали бы не только специалисты, но они все же есть. Как вы относитесь, например, к работе Никиты Явейна?

– Он один из немногих архитекторов, имеющих свою четкую доктрину и отношение к тому, как надо строить в этом городе. Каждое его здание отвечает его принципам.

– Мне нравится его банковский офис, «упрятанный» в старые дворы на Фурштатской…

– Можно сохранять фасады, меняя все внутри, как и делали всегда во всем мире. Но такой способ реставрации у нас недопустим по закону. Нужны очень веские обоснования, чтобы разрешили снести здание и построить его заново.

Самый громкий пример еще с советских времен — «Англетер». Сегодня же уже никто не говорит, что Исаакиевская площадь стала хуже. Такой же дом, как и стоял, только из современных кирпичей.

Я считаю: не надо рушить старый дом. Есть факторы времени, природы, истории. История решит, пора ли дому рухнуть и нужно ли ему возникнуть снова. Зимний дворец стоит как был, потому что ему надо там стоять. Один из ярких примеров — когда не разрешали реконструировать дом на Мойке, прямо напротив Комитета по строительству. Шла шумная борьба, а в результате сначала снесли одно перекрытие, потом другое, затем упала стенка, теперь стоит новый дом. Весь процесс занял 15 лет.

– Сегодняшние ценности и устремления находят какое-то отражение в градостроительных и архитектурных решениях?

– Я бы не стал говорить об этом применительно к центру города. Пока все усилия нынешней власти ничтожны, ее попытки сломать созданное за 300 лет усилиями имперской власти ни к чему не приводят. Заложенный в городе потенциал сам себя сохранил. Вместе с тем есть несколько зданий, которые показывают, что можно и в центре строить новое, и вполне уместно. Например, дом на Казанской, дом Чобана на Петроградке, «Новотель»…

– Появляются новые технологические решения, но что они выражают? Есть ли для них адекватное содержание? Чтобы защититься от непогоды и обеспечивать минимальный комфорт, четырех стен и крыши достаточно. Можно ли считать дом предметом, обладающим сверхценностью?

– Еще в советское время существовал фактор, определяющий любое здание, — это степень капитальности. В плановом хозяйстве этот показатель определяет объем затрат. Инициатор любого строительного проекта, будь то крестьянин, задумавший соорудить сарай, или градоначальник, который хочет возвести монументальный театр, всегда мотивируется задачей. Именно цель определяет степень капитальности и значимости. Когда в Америке в 1950-е был бум рождаемости, решили, что степень капитальности частного дома не имеет никакого значения. Постановили, что земля стоит денег, а дом не стоит ничего. Надо его строить так, чтобы он обеспечивал элементарные требования жизнеобес­печения и функциональность.

В мировой практике принято считать, что жилые здания массовой застройки имеют ценность 20–40 лет. После этого они теряют смысл. Раньше был нужен дворец, потом доходный дом, затем коммуналки, сегодня бизнес-центр, а завтра торговые площади. Каждый раз, сохраняя фасад, здание внутри переделывают. Если оно строится исключительно для того, чтобы обеспечить жизнедеятельность, на первый план выходит функциональность. Потому у финнов окна были маленькие; улучшились отопительные технологии и изоляция — окна стали больше.

В мире давно уже ценность имеет земля. Заказчик ставит задачу архитектору, говорит, что хочет произведение искусства. Это должно быть конвертируемо во времени. Или заказчик говорит, что хочет здание, которое через 15 лет функционально и технически сохранит свою ценность. Тогда он покупает дорогие футуристические инженерные решения, и это действительно долго живет.

Техническая или эстетическая ценность — это вопрос заказа. Не надо бояться изменчивости. Дом книги был очень резким жестом, при этом он несет яркий стиль талантливого архитектора.

– Почему в нашем загородном домостроении практически нет известных имен?

– Потому что талантливые архитекторы востребованы, и у них достаточно заказов. У меня были в кругу знакомых заказчики, которые были готовы заплатить хорошему архитектору любые деньги. Но еще в советские времена индивидуальное домостроение отличалось самым высоким уровнем сложности. Общение с заказчиком-индивидуалом для архитектора очень сложно и затратно: по времени, по расходу эмоций. Заказчик все еще пытается объяснить зодчему, как нужно строить.

– Почему почти нет интересных решений на уровне планировки комплексов, поселков?

– Главная причина — конъюнктура и бизнес. Когда я построил свой первый малоэтажный комплекс в Коломягах, внутри него двор получился площадью почти 0,7 га. Мы тогда решили, что зарабатываем на этом мало, но строим для себя. С тех пор, насколько мне известно, в малоэтажных комплексах пространство застраивают по максимуму. И это отчасти дискредитирует идею малоэтажного строительства. И «Новая Скандинавия» так долго и трудно продается именно по этой причине. Сегодня, когда спрос упал, избирательность вырастет.

– Проектирование типовой малоэтажки — это архитектурная задача или конструкторская?

– В индивидуальном домостроении коллективной застройки не нужны эксклюзивные знания архитектора. Вполне достаточно профессионалов, которые знают основные принципы малоэтажной застройки. Сегодня они разработаны очень хорошо и оптимизированы до предела, а эстетика определяется в первую очередь подбором отделочных материалов.

– Если бы вы строили дом за городом, то где и какой?

– Я бы выбрал побережье от Лахты до Зеленогорска. Мне импонирует взгляд на море, близость большой воды. А дом спроектировал бы в постмодернистском стиле с влиянием экологических модных веяний, которые сейчас широко распространены в Австрии, Германии, Швейцарии.

В Петербурге почти нет примеров постмодернизма. Один такой дом построен несколько лет назад в Сестрорецком Курорте — белое здание прямо на берегу. Второй строится сейчас напротив яхт-клуба «Геркулес» в Лахте, через улицу.

Этот стиль отличает супертехнологичность в строительстве: бетон, стекло, металл, инженерные решения на уровне Apple. В нем много эстетичес­ких деталей, но при этом простые формы с крупными деталями технического дизайна.

Я бы строил высокотехнологичное здание, но со степенью капитальности не более 30–40 лет, без попыток увековечивания и монументализма.

– Почему у нас практически нет архитектурной критики? В Москве — Григорий Резин, вот практически и все…

– Это больная проблема. Возможно, нет явной потребности в этом. Но скорее — трудно найти «точку опоры» — это ведь должно быть очень авторитетное издание. А у нас преобладает псевдопрофессиональная макулатура, с проектами домиков, которые непонятно кто и зачем предлагает. (Ваш журнал — приятное исключение.) Нужна критика, от которой и мэтры не смогли бы отмахнуться. А у нас фактически утрачены базовые критерии. Большинству читателей просто может быть непонятно, о чем это мы.

Сначала нужен ликбез, причем для потребителей, а не для профессионалов. И начинать можно как раз с малоэтажки. Людям надо давать направление взгляда, показывать европейский опыт, восстанавливать собственные традиции — чтобы постепенно формировать вкус заказчика. Чтобы хоть какие-то эстетические и технические принципы они научились выделять, тогда и заказывать (формулировать задачу) они будут грамотнее. Хотя у нас уже есть бесспорно плохие и бесспорно хорошие вещи, о которых можно говорить. История постсоветской архитектуры уже насчитывает 15 лет. Есть здания, восприятие которых определилось. Но на самом деле спорить надо не об объектах, а об идеях. Например, немцы затевают очень значимые дискуссии среди узкого круга специалистов, ведут серьезную полемику в области музыки, живописи. Важно запустить интересную тему, которую будут обсуждать профессионалы,
и они не захо­тят молчать.

Беседовал  Дмитрий СИНОЧКИН

comments powered by HyperComments

декабрь 2010