190
0
Елисеев Никита

Ящеры и Набоков

Стегоцефалы. Реконструкция

 

…Ведь что такое фантаст? Настоящий фантаст, он — реалист. Он должен (или вынужден) верить в то, что он придумал. Тогда и ты (читатель) поверишь в выдумку. Увидишь ее воочию и порой (частой порой) содрогнешься. Платон вообще полагал, что люди ничегошеньки не выдумывают. Они все вспоминают. Любая наша выдумка (по Платону) — это то, что мы (или наши предки) видели, да забыли. Да вот и вспомнили.

Пещеры

Я бросил ходить на семинары к Борису Натановичу Стругацкому после того, как мудрый Борис Натанович мне сказал: «Нет, Никита, не получится из Вас фантаста. Память у Вас хорошая, наблюдательность, все вроде есть… Нет воображения. Вы не можете придумать ничего неожиданного. Вся Ваша выдумка — количественная, что ли? Жабу раздуть до великанского, с дом, размера — все… Нет, не получится». Ну, не получится и не получится. Жаль, конечно, но… что делать? — как написал в свое время Николай Гаврилович Чернышевский по другому поводу и с другой интонацией.

Разумеется, я всякий раз радуюсь, когда случайно встречаюсь с бывшими «семинаристами». Амаркорд, знаете ли, «горькая и сладостная нить воспоминаний», как объяснил Феллини название своего великого фильма про то, что даже фашизм не может испоганить детство. Обрадовался и тогда, когда одна приятельница в очередной раз привезла меня в музей Набокова в Рождествено. Люблю этот музейчик на крутом бережку речки Оредеж. Что-то в этом музейчике есть очень хорошее, красивое. А тут и бывший «семинарист». Я вовсе не удивился, когда увидел его в музее Набокова. Борис Натанович ковал из фантастики настоящую литературу. А какой настоящий литератор без знания Набокова? Не говоря уже о том, что одним из любимых писателей Набокова был Герберт Уэллс. В общем, встретились, поговорили. Как раз тогда Борис Стругацкий опубликовал последний свой роман «Бессильные мира сего» — вещь, как говорил давным-давно критик Стасов, «казовую». Вещь таинственную и очень печальную. «Роман с ключом» — бывшие «семинаристы» не без основания полагают, что эта книга — прощание учителя со своими учениками, что все они под прозрачными псевдонимами там выведены и очерчены — гротесково, конечно, но с симпатией. Грустной такой симпатией. Прощальной.

Поговорили. Пошли гулять по чудесному парку. Дошли до пещер, расположенных в парке. Приятельница в пещеры не полезла, а бывший «семинарист», вооруженный фонариком, полез. Мне тоже пришлось отправиться вместе с ним. Не праздновать же труса перед дамой? Хотя я не великий поклонник подземных, сырых, холодных, гулких путешествий. В них одно хорошо: когда из этой гулкой сырости и тьмы выбираешься на свет.

Побродили, посвечивая фонариком. «Семинарист» шел бодро. Размахивал холщовой сумкой. Кроме нас еще были какие-то… спелеологи, прости господи. Вообще-то в парке висит предупреждающая надпись, что в пещеры забираться не надо, но кто же в России обращает внимание на запретительные надписи?

Выбрались на волю, под красивые усадебные липы. Приятельница нас довольно скоро нашла. «Семинарист» расстелил плащ. Уселись под липами. Достали бутерброды и бутылки с «кока-колой». «Семинарист» принялся рассказывать, что пещеры эти страсть как длинны и запутанны и что во времена оны поросенок, запущенный в пещеру здесь, в Рождествено, с облегченным визгом выбрался на свободу в Сиверской. «Может, это был другой поросенок?» — предположила моя приятельница.

«Семинарист» промолчал, а потом спросил: «А вот скажите-ка мне, почему Набоков в своих “Других берегах” ничего не пишет об этих пещерах?» Приятельница пожала плечами: «Вообще-то, это не усадьба Набоковых, это парк и усадьба дяди Набокова, Ивана Рукавишникова, завещанная любимому племяннику…» — «Ну и что? — возразил “семинарист”. — Неужто любящий дядя не позволял любимому племяннику бродить по парку?» Моя приятельница снова пожала плечами, но ничего не сказала.

«Мне это странно, — продолжал “семинарист”, — смотрите: Набоков в своих воспоминаниях подчеркивает американистость своего воспитания. Майн Рид там, Фенимор Купер, всякое такое… И с бревна на бревно он со своим приятелем Юриком Раушем фон Танненбергом у самой лесопилки на реке прыгают, и друг в друга из ружей “монте-кристо” пуляют, и в чащобу, в болота, охотясь на бабочек, он забирается, и лихо на велосипеде по окрестностям раскатывает, а пещер-то и нет. А ведь это ж! Том Сойер! Индеец Джо! Клад! Бекки Течер — и все такое… Почему? Почему он про пещеры даже не упоминает?»

Приятельница хмыкнула: «Не интересны ему были эти грязные, холодные дырки… Сунулся один раз — и что? Сырость, холод, тьма. Никаких кладов, никаких индейцев Джо… Песок…» «Семинарист» кивнул: «Приемлемо, — сказал он, — но тогда бы он описал этот свой опыт. Дескать, вот пошел за том-сойеровской романтикой, а попал в скучные, пусть и подземные, песчаные карьеры. Хорошая тема и вполне набоковская, верно?» — «Ну, — съязвила приятельница (ей почему-то очень не понравился “семинарист”), — Вы лучше меня разбираетесь в творческой лаборатории писателя Набокова. Вы же … писатель!» «Семинарист» пропустил мимо ушей шпильку дамы. (На семинарах у Бориса Натановича Стругацкого и не такие шпильки всаживали…) И посмотрел на меня: «А ты как считаешь?»

Я пожал плечами: «Рискну высказать предположение. Любящий дядя и любящие родители очень не хотели, чтобы маленький Володя подобно поросенку забрался бы в пещеру здесь и с визгом: “Свобода! Свет! Ура!” выбрался бы из пещеры где-то в районе Сиверской, если вообще выбрался бы… Посему вход в пещеры ему был не просто запрещен. Нет, мало что входы были забиты, наверняка какой-нибудь Устин бродил поблизости. Только барчук примется доску отдирать, чтобы проникнуть к индейцу Джо и кладу, тут Устин и вырисовывается, высовывается: “Владим-Владимыч! Куды? Ниииизя!” А поскольку такая картинка ну никак, ну никоим образом не вписывалась в общую картину такого светлого, такого свободного, такого… лихого детства, то Набоков ее в «Другие берега» и не вставил».

Приятельница поморщилась: «Так. Еще один проник в творческую лабораторию писателя Набокова». «Семинарист» заулыбался: «Приемлемо, более чем приемлемо, но я-то думаю, что все было интереснее. Набоков, маленький Набоков все же проник в пещеры!» — «Все, — сказала приятельница, — я пойду по парку погуляю. На шоссе встретимся. По следам Набокова-спелеолога — не для моих ушей». Она ушла. «Семинарист» проводил ее взглядом, потом спросил: «Она кто?» — «Журналистка». — «Какая милая, умная женщина… Очень, очень приятная… Ну так вот. Маленький Набоков проник в пещеры. Это свое проникновение он описал в “Приглашении на казнь”. Цинциннат спускается в подземный ход и возвращается в свою же камеру. Так и было. Малыш заблудился, но выбрался — слава Богу — не в Сиверской, а где-то здесь. Вот под эти липы выбрался». — «С поросячьим визгом?» — уточнил я. «Нет, — мотнул головой “семинарист”, — с сильно затворенными устами, белый от ужаса, зарекшийся ползать по подземным сырым песчаным переходам…» — «Испугался, что заблудится по-настоящему?» — «Нет, — победоносно завершил экскурсию по следам Набокова-спелеолога “семинарист”, — он испугался того, что он увидел». Тут «семинарист» выдал нечто, по-видимому, готовое лечь на бумагу: «В зыблющемся свете карбидного фонарика…» — «И что же он увидел?» — «Ящера», — спокойно сказал «семинарист».

 

Ящеры

 

Я поперхнулся «кока-колой». Стер с рубашки капли. «Кого? Прости, кого он увидел в пещере?» — «Ящера, — спокойно повторил “семинарист”, — думаю, что стегоцефала». — «А может, все-таки тираннозавра? — осторожно уточнил я. — Тираннозавр, он все-таки страшнее…» — «Нет, — жестко отверг мое предположение “семинарист”, — нет, тираннозавры очень агрессивны. Он бы сразу набросился на ребенка. Стегоцефалы спокойнее». — «Хорошо, — согласился я, — стегоцефал так стегоцефал».

Помолчали. «Не веришь?» — спросил меня «семинарист». «Знаешь, — вздохнул я, — стегоцефал не господь бог, чтобы в него верить». — «Для этих окрестностей, — он широким жестом обвел вокруг себя, — стегоцефалы были богами до христианизации. После стали чертями… Святилище этого языческого бога сохранилось вблизи Ильмень-озера». — «Побойся бога-ящера, — заметил я, — где Ильмень и где Рождествено?» — «Это был в древности единый новгородский ареал», — уверенно возразил «семинарист». Он вытащил из холщовой сумки большой блокнот с записями. «Вот, — он раскрыл блокнот и протянул мне, — что ты про это скажешь?» Я прочел: «В лета 7090 поставиша город Земляной в Новегороде. Того же лета изодыша корокодилы лютии звери из реки и путь затвориша; людей много поядоша. И ужасашася людие и молиша Бога по всей земле. И паки спряташася в иних избиша…»

«Молодец, — сказал я, — и Борис Натанович говорил, что ты — великолепный стилизатор. Отлично сработано. Рассказ про стегоцефала в Ленинградской и Новгородской области пишешь? Поздравляю. Здорово. Знаешь, есть такой замечательный переводчик с итальянского и французского, старообрядческий священник, Петр Епифанов, он свои путевые заметки по Западной Европе на церковно-славянском написал: “И поидоша с вокзала на джазовое позорище, и скакаше на том позорище девки пригожие”, — очень похоже». — «Рассказ про стегоцефалов в Ленинградской и Новгородской областях я действительно пишу, — с достоинством отвечал “семинарист”, — но вот то, что я тебе показал, это не стилизация. Это моя выписка из Псковской летописи. Год 1582-й». — «Тем более молодец, — оценил я, — глубоко копаешь». — «А почему речка, впадающая в Лугу, называется… Ящера?» — «Потому что там водятся стегоцефалы?» — предположил я. «По берегам этой речки, — заметил мой приятель, — растут реликтовые дубовые рощи». — «Угу, — я кивнул, — из этих священных рощ партизанскими тропами с песней “Шумел сурово Лужский лес” в Рождествено добрались стегоцефалы и сильно напугали маленького Набокова…»

«Семинарист» немного обиделся. «У села Ящеры на реке Ящере с начала XIX века существовал стекольный завод Виддеров. Последняя владелица завода, уже в начале ХХ века, — Анна Васильевна (Августа Вилимовна) Виддер. Она погибла в Ящере. Утонула, но молва утверждает…» — «Что ее съел… ящер?» — «Да. Нечто похожее на крокодила».

Я с интересом посмотрел на собеседника. Пожалел, что приятельница ушла. «То есть ты полагаешь, что, нарушая родительский и дядин запрет, обманув бдительность сторожей, маленький Володя Набоков забрался в пещеру, заблудился и где-то, где есть пещерная нора в воду, столкнулся с уцелевшим допотопным ящером?» — «Да», — кивнул приятель. «Бросился бежать, и спасительный инстинкт страха выбросил его в правильном направлении?» — «Именно, — приятель сиял, — именно так все и было…» — «Ага, и с той поры Набоков в эти пещеры ни ногой. А поскольку ему стыдно было сознаваться в своем страхе, да еще чего — да еще кого — того, что ему привиделось, — ведь он-то ученый-естественник, точно знает, какие ящеры, о чем вы? — то он о пещерах и о своем приключении в пещерах и не написал. Так?» — «Так», — снова кивнул приятель. «Подожди, — заинтересовался я, —  так мы там с тобой стегоцефала искали?» — «Ну да», — подтвердил мой приятель. «А зачем ты меня с собой взял?» — «Понимаешь, я его один раз видел, но он убежал. Может, привиделось? А если вдвоем, то точно не привиделось. Ну или почти точно». — «Спасибо за высокое доверие». «Семинарист» засмеялся: «Пожалуйста». Я тоже засмеялся. Пошли к шоссе.

«Слушай, — спросил я, — это ты всерьез про ящеров в речке Ящера, добирающихся до Оредежа, или так… тему разминаешь, чтобы поглядеть, насколько все убедительно и достоверно выходит?» «Семинарист» неопределенно пожал плечами. Я снова засмеялся. «Ты чего?» — удивился «семинарист». «Нет, ничего, просто стекольная фабрикантка, слопанная северным крокодилом накануне большого социального бенца, — в этом есть и каприз, и пафос…» — «Есть», — согласился «семинарист».  

                      

      

 

comments powered by HyperComments