171
0
Никита Елисеев

Купчино: между Гашеком и Дундичем

Так уж устроено. Вся наша жизнь зажата между двумя авантюристами. Сами-то мы совсем не авантюристы. Скорее уж… Швейки. Персонаж, созданный воображением одного из авантюристов. Борис Слуцкий вспоминал, что на фронте не было таких солдат, как Василий Теркин, до того, как его выдумал Твардовский, а после такой тип человека появился. Так и Швейка не существовало до выдумки Гашека. Были отдельные швейковские черты, которые писатель сконцентрировал, собрал — и пожалуйста: со своей идиотской улыбочкой Швейк зашагал по жизни: «Так точно, господин поручик, я — идиот».

 

 

Снова бывший пригород

 

Купчино. Купсила. Бывшее село, на 91 год старше Петербурга. Происхождение названия гадательно. То ли славянское (население в пограничьях всегда смешанное) «Купщина» финнизировали, то ли финское название «Купсила» (от «купс» — созревший) славянизировали. Сквозь даль веков не разглядишь. До 1964 года — деревня и деревня. Пруды, болота, перелески, деревянные дома. С 1964 года — самый знаменитый спальный район Ленинграда.

Никогда не бывал. Случается: мегалополис — как небольшая страна. Всюду не побываешь. А тут сподобился. Надо было заехать к приятелю за книжкой «Обезьяна приходит за своим черепом» Юрия Домбровского. Великая, надо признать, книжка, заслоненная «Хранителем древностей» и «Факультетом ненужных вещей» того же автора, но, ей-ей, не хуже.

Писал он в 1943 году, на больничной койке, отмороженными в концлагере на Колыме руками. Из концлагеря его сактировали. Списали отработанный материал. И так сдохнет. А он не сдох. Выжил. И написал роман, антифашистский. Про фашизм и интеллигентов, угодивших в фашизм. Начал писать в больнице, окончил у вдовы погибшего лагерного друга, Георгия Тамбовцева, Любови Ильиничны Крупниковой, каковой и посвятил роман.

Роман послал в журнал «Знамя». Обещали напечатать. В 43-м. Да так и не напечатали. В 49-м Домбровского арестовали в третий раз. Машинопись романа изъяли из редакции «Знамени» — вещдок. В обвинительном заключении сформулировано: «под видом описания гестапо клеветнически изобразил следственные действия органов НКВД». Как говорит моя дочь по схожим поводам: «Совсем не палятся».

Домбровский и после третьего ареста выжил. В 58-м году к нему в Алма-Ату приехал архивариус из органов. Привез машинопись его романа. Объяснил: мол, шли документы на уничтожение, я поглядел — роман. Писал человек, старался. Нехорошо как-то. А может, человек выжил, реабилитирован? Вот машинопись сохранил, узнал, что Вы выжили, реабилитированы; узнал, где живете. И добавил: «Вообще-то мне Ваш роман не понравился...»

Домбровский роман доработал, кое-что изменил. Отправил в издательство. Напечатали. Повторюсь: великая антифашистская книга.

Матушка моего приятеля захотела этот роман сейчас перечитать. А дома у меня его не нашлось. Взял в библиотеке. Возвращать надо. Вот я и ехал к своему приятелю в Купчино, на Загребский, где он пас русскую голубую кошку своей первой жены. Жена скоропалительно уехала, даже кошку не захватила. Вот приятель и жил на два дома. В одном — дорогущая кошка, в другом — старая мама, от которой он забрал прочитанную ей книжку про интеллигентов, угодивших в фашизм.

 

Дунайская

 

Одна из самых новых станций метро. Красивая. Говорят, сложности какие-то у нее с гидроизоляцией, но это к специалистам. На стене — названия дунайских городов с гербами. Я увидел и остолбенел, потому что первое название города, которое я увидел, было — Линц. Кто ж в Петербурге-Ленинграде не знает про австрийский город Линц? Все ж таки человек, проведший в этом городе детство, отрочество и юность, хотел стереть с лица земли Ленинград, и немало в этом хотении преуспел. Да. Линц — родной город Гитлера. Родился он в Браунау-на-Ильме, но родным своим городом считал Линц.

Вот так бывает. Легло пятно на город — не отмоешь. В Линце много кто жил: знаменитый австрийский композитор Антон Брукнер, прекрасный австрийский беллетрист Адальберт Штифтер (любимый писатель Генриха Белля), а вот… одна скотина завелась, и разом красивый старинный город превращается в свинарник, хуже — в зверинец, из которого в мир был выпущен зверь. Глазами скользнул по стене — и снова удивился. Вуковар. Хорватский Сталинград. Так его в Хорватии теперь именуют. Три месяца сербы брали хорватский город, утюжили бомбами, ракетами. Взяли, когда ничего живого и целого в городе не осталось. Семена зла, посеянные злодеем из Линца, взошли в Вуковаре.

Посеешь войну, она снова взойдет. Повторится. Сможет повториться. Я поскреб в потылице. Разошлись чехи со словаками — никто и не заметил, что было одно государство: Чехо-Словакия, а стало два: Чехия и Словакия. И ничего. Живут. Из одной столицы, Братиславы, в другую, Прагу, на трамвае ездят. А тут — первая полномасштабная война в Европе. И какая теперь дружба — после Сталинградов, хорватских и сербских. Я вышел на поверхность.

Вдали через зеленую пустошь с деревьями и небольшим таким холмиком виднелась церковь, белокаменная. Красивая. Стилизованная под древнерусские храмы. Всего этого пугающего псевдорусского узорочья, которое так любил Александр III, помину нет. Все одно — что-то такое… не то. Слишком монументально. Бродский прав. Торжествующая церковь — малоприятный оксюморон.

Я усмехнулся. До секуляризационной реформы 1764 года деревня Купчино/Купсила принадлежала монастырю. Екатерина II одним росчерком пера уничтожила монастырское землевладение. Все крупные земельные угодья, принадлежавшие монастырям, перешли в госсобственность. С крестьянами, само собой. Из монастырских крестьяне стали «экономическими». Поназакрывала монастырей матушка-императрица в это время немерено. И ничего. Никто и не шелохнулся. Один было возмутился. Монашеское имя — Авель. Но ненадолго. Расстригли — и в Петропавловку под именем/прозванием: Андрей-враль.

А вышибли во время борьбы с расколом, со старообрядцами всех сколько-нибудь социально активных. «Настоящих буйных мало», — так об этом сказал Высоцкий. На всю Русскую православную церковь нашелся один (прописью: ОДИН), кто возмутился императорским грабежом. Остальные — под козырек (или — как эти шапки называются?): «Есть, вашество! Слушаюсь!»

Я двинулся через зеленую летнюю пустошь с деревьями, через холм к церкви, к Загребскому бульвару. Через Федоровский сквер, точнее говоря.

Это зеленое пространство поименовано в честь офтальмолога Федорова, его клиника неподалеку. В ней моему приятелю оперировали глаза после жесточайшего избиения. Про него (про моего приятеля, к которому я шел за книжкой по бывшей деревне Купчино) роман бы написать, но… не ко времени будет тот роман. Не ко времени. Сейчас ко времени «Новые приключения бравого солдата Швейка». По-моему.

 

Дундич и Гашек

 

Странно устроено у меня сознание. Всюду ищу символы. Не специально же мой приятель поселился аккурат между Дундичем и Гашеком, между двумя интернационалистами, революционерами, ненавистниками любых империй, Австро-Венгерской, Германской, Российской — без разницы. Между двумя участниками Гражданской войны в России (на стороне красных, разумеется), между сербом и чехом. И какими разными!

Лихой кавалерист Дундич — и себе на уме, ловкий, да пожалуй что и циничный Гашек. Довольно жестокий, надо признать. Я как раз подходил к церкви преподобного Серафима Вырицкого (архитекторы Георгий Соколов и Андрей Парфенов), когда вспомнил жуткую запись из дневника едва ли не самого смешного писателя ХХ века: «Вчера расстреливали попа, ползал на коленях, умолял пощадить. Вот умора...»

Потопал по бульвару имени столицы Хорватии, Загреба (во время первой после второй мировой европейской войны город тоже бомбили и обстреливали), вдоль забора, за которым — торжествующая белокаменная церковь, и притормозил. За церковью стояла деревянная часовенка. Она была прекрасна по-настоящему. По-настоящему, не стилизованно старинна. Небольшая, из бревен, с шатровым куполом.

Поставили-то ее в 2003-м (в 2004-м подожгли, в 2005-м отреставрировали), но дерево быстрее темнеет от времени, поэтому и старинна.

Есть в деревянных русских церквях (даже стилизованных, недавно построенных) что-то настоящее, не декорационное, что-то человечное, а значит, и божеское. Чем-то они мне напоминают небольшие стройные новгородские каменные церкви. Знак чего-то, обещавшего быть, но не сбывшегося, канувшего в Лету, в поток российской истории. Впрочем, может статься, это мне только кажется.

Книжку я у приятеля забрал, потетешкался с кошачьей аристократкой с голубыми, чуть раскосыми глазами и пепельной короткой шерстью, да и воротился назад мимо каменной церкви и деревянной часовни, стоящих между улицами имени двух революционеров, интернационалистов, атеистов, мечтавших о братском, справедливом, свободном обществе и вовремя умерших.

 

Фото:

Часовня в Купчино, фото Дмитрия Ратникова

 

 

если понравилась статья - поделитесь: