182
0
Елисеев Никита

Маяк и монастырь

Иногда она мне звонит. Я ей звоню чаще. Русские интеллигенты склонны к мазохизму.
Поражение нам привычнее, чтобы не сказать уютнее. Она звонит, когда хочет рассказать о своих путешествиях с другом или друзьями. Париж, Краков, Тбилиси.
Когда-то мы с ней в некоторых из этих мест были.

Человеческий голос

В общем, позвонила и принялась рассказывать про путешествие на Ладогу. Остановилась она на даче у своего друга. Дача на каком-то острове, добираться до него надо по понтонному мосту, а тот проседает, и колеса машины рассекают и разбрызгивают воду.
На острове живут богатые петербуржцы-дачники с машинами и моторками и бедные старухи с лодками. Весельными. «Ты не представляешь, какие замечательные бабушки, — с восторгом рассказывала она, — такие добрые, такие независтливые, расположенные к людям. Очень ведь это чувствуется, да? Вот совсем и вовсе они не завидуют чужому достатку…
А какие сильные, умелые. Знаешь, бабуля садится на весла и гребет в лабаз, который на берегу реки далеко от острова. Через несколько часов возвращается, и ничуть не устала. Ничуть…» — «М-да, — не мог не сказать я, — конечно, понимаю. “Чем хуже социальные условия, тем лучше люди, которые вынуждены в них существовать”. Витольд Гомбрович, если не ошибаюсь. Но как-то не вдохновляет меня эта зарисовочка быта далекой деревни на северном острове в начале ХХI века». — «Кстати, верное замечание насчет людей и условий». — «Не очень. Я бы так переформулировал этот парадокс: чем хуже социальные условия, тем хорошие люди — лучше, а плохие — хуже. И вообще, это некрасовское восхищение… Слона на скаку остановит, в горящую избу войдет. С подносом, а не подносе — рюмочка: “Откушай, батюшка-барин…” — мне не нравится. Мне больше по душе стихи Коржавина: “Ей жить бы хотелось иначе, носить бы красивый наряд, но кони все скачут и скачут, а избы горят и горят”. Вот эта эмоция правильная, человечная…» — «Эмоция, может, и правильная, —
быстро ответила она, — а стихи плохие. За рифмованная декларация». — «Ладно, —
вздохнул я, — о вкусах, цветах и стихах не спорят. Я знаю, какая вариация на некрасовскую тему тебе больше подойдет: “Мужик по селению бродит, коней на скаку тормозит, в горящие избы заходит. Наверное, он трансвестит…”». Она засмеялась: «Спасибо. Хорошо. Очень хорошо…»
«Вы так и сидели там, на острове, Кэт?» Я ее так называю. Похожа на кошку, голубоглазую кошку, то ли на раскаленной крыше, то ли гуляющую сама по себе. «Ой, нет, что ты! Ребята повезли меня кататься по Ладоге на моторке. Ой, ну, прогулочка… Это море, Никита. Настоящее, бурное море. Я в борта вцепилась. Такие волны, так моторка ныряла вверх-вниз. Ребятам хорошо, они смеются, а мне страшно». Мне стало обидно. Я и моторка — вещи несовместные. Конечно, такой экстрим Кэт я обеспечить не мог. А даме приятно, когда рядом сильный рыцарь, мореход, экстремал.
«Больше никуда не ездили? Только по Ладоге катались?» — «Нет-нет. Мы еще ездили в Сторожно». — «Сторожно-Осторожно», — инстинктивно срифмовал я. «Ага, именно так. Это деревня на мысу. У мыса такое чудесное название: Избушечный мыс…» — «Да, — согласился я, — славное. Из сказки. Домики-пряники, избушечки… Лепота…» — «Нет, избушечек нету. Деревянные дома вдоль одной-единственной улицы. Зато есть маяк и монастырь».

Сторожно-Осторожно

Я уточнил: «А почему ты сказала по поводу моего “Осторожно” — “Именно так”?» — «Ой, это очень интересно. С монастырем связано. Почему это место стало называться Сторожно? Потому что в сред-
невековье это была стоянка пиратов. Плыть купцам мимо этого мыса надо было очень осторожно, сторожно…» Я засмеялся: «А то вылезут сто рож с ножами и, как там у Вельтмана: “Много за душу свою одинокую, много товаров куплю, я ль виноват, что тебя, черноокую, больше, чем душу, люблю!” — и конец тебе и твоим товарам. А помнишь, как эти стихи (в 1837 году писанные) поет Аркадий Северный? “Что затуманилась, зоренька ясная, пала на землю росой? Что опечалилась, девушка красная, очи набухли слезой? Эх-х-х, жаль мне покинуть тебя…”» — «Я не люблю шансон, — резко прервала она меня, — ты же знаешь». — «Знаю, знаю, — вздохнул я. — Борис Пастернак называл это “бедствием среднего вкуса”. Так что там с пиратами? О! Я понял! Пираты маскировались под монахов. Пограбят, помолятся, покаются и снова в бой. Круговорот греха и покаяния в русской природе!»
«Не фантазируй, — сказала Кэт сурово, — все было не совсем так или совсем не так. Это такая история про Кудеяра…» — «Что-то у нас сегодня, — заметил я, — Некрасов подзадержался. “Дайте-ка мне это рыданьице в голосе” — и я запел: “Было двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман, много разбойники пролили крови честных христиан. Много богатства награбили, жили в дремучем лесу, вождь Кудеяр из-под Киева вывез девицу-красу!”» — «Никита, молю, только не это!» — «Хорошо, не буду. Да, “Легенда о двух великих грешниках” — великое стихотворение. Мне мой друг, хороший учитель литературы, говорит, что наибольшим успехом у современных умных подростков пользуются некрасовские “Сказ о холопе примерном, Якове верном”, где “Люди холопского звания — сущие псы иногда, чем тяжелей наказание, тем им милей господа…” и “Легенда о двух великих грешниках”, где атаман Кудеяр раскаялся, “голову снес полюбовнице и есаула засек”, пошел к старцу, а старец ему повелел взять нож и пилить дуб, мол, когда дуб рухнет — ты прощен. И вот он пилит, пилит, много лет пилит, а тут наглый жестокий богач на коне. Ну и богач издевается над бывшим бандитом: “Жить надо, старче, по-моему: сколько холопов гублю, мучу, пытаю и вешаю, а поглядел бы, как сплю!” У старого брателлы взыграло ретивое, воткнул нож в сердце отморозка, и “рухнуло древо, скатилося с инока
бремя грехов!” Гениально!» —«Урок литературы закончен?» — сухо спросила Кэт. «Закончен», — виновато сказал я. «Можно продолжать?» — «Конечно!»

Монастырь пирата

В общем, во второй половине XVI века, если верить легенде, в Сторожне было одно пиратское гнездо, а в деревне Сало — другое. Сальские и стороженские враждовали. А между ними была Ондрусовская обитель, основанная Адрианом, само собой, Ондрусовским. И как-то так, пересекаясь со старцем, два атамана его щадили. И вот одного из атаманов, стороженского Кузьму, застиг шторм на Ладожском озере. Атаман взмолился Господу: «Пощади! Не буду безобразничать!» Господь пощадил, Кузьма пошел к старцу, покаялся, постригся в монахи под именем Киприана, всю свою шатию-братию тоже постриг, а на месте бывшего пиратского гнезда построил монастырь. Но не уберегся, сальские его зарезали.
«Местночтимый святой?» — поинтересовался я. «Не знаю. Что значит “местночтимый”?» — «Официально не канонизирован, но почитается святым в определенной местности». — «Не знаю, а почему ты спрашиваешь?» Я усмехнулся: «Тоже не знаю…» — «Там сейчас монастырь восстанавливают, церковь, ту самую, XVI века, отреставрировали. Ты бы видел, какая она красивая…» — «А как же, как же: “И стояла та церковь, такая, как будто приснилась, и звонила она, будто их отпевала навзрыд…”» — «Нет, нет, никакого барочного великолепия Василия Блаженного, а вот такая новгородская церковь, мечта конструктивиста. Никакого украшательства, чистая конструкция, белая, приземистая и в то же время легкая… У нее еще окна прорублены, как бойницы, на разной высоте, и они разные по форме и размерам. Это церковь не уродует, а красит. Она какой-то совсем живой выглядит, понимаешь?» — «Понимаю…»
Потом я выяснил, что Киприан не местночтимый, а канонизированный. Исследователь житий православных святых, профессор-богослов Сергей Иванович Смирнов пишет, что постриг Кузьму в мо-
наха Киприана Адриан Ондрусовский в 50-х годах XVI века. В 1587 году Киприан основал монастырь в Сторожне, то есть лет ему было тогда немало. Церковь, ту самую белую, легкую и приземистую, строил, конечно, не Киприан, а двое присланных из московского приказа каменных дел зодчих, Денис Родионов и Подосенко Фомин. Это выяснила аж в 1985 году историк архитектуры Елена Владимировна Кондратьева.

Маяк Врублевского

«А что вы еще видели в окрестностях логова пиратов, ставших окрестностями тишайшей обители?» — «Маяк. Самый высокий в мире». — «Э, сбавь обороты. Самый высокий маяк в мире — в Объединенных Арабских Эмиратах, Джидда…» — «Ну, значит, в России».
И тут ошиблась, но не намного. Долгое время Стороженский маяк действительно был самым высоким в России, пока не построили в Санкт-Петербурге, тогда Ленинграде, маяк под длинным названием: Лесной Мол Створный Задний. Теперь Стороженский на втором месте в России по высоте, в мире — на седьмом. Тоже неплохо.
«Когда его построили?» — спросил я. «Не знаю. В начале ХХ века…» — «А кто строитель?» — «Тоже не знаю». Я был несколько удивлен. Это ж начало ХХ века, и все ж таки седьмой в мире по высоте,
а вот не известно, ни кто построил, ни когда. «Действующий?» — «Да… Раньше можно было подняться с разрешения смотрителя маяка. Теперь — только если есть бумага из Шлиссельбурга.
Ну, у нас-то бумага была…» Сердце мое снова заныло. У меня отродясь никаких бумаг не было, пропусков, допусков. Более того, даже если и появлялись, смотрители, хранители и прочие сторожа вечности смотрели на меня с подозрением.
«И вы поднялись?» — «Да, так красиво. И наверху красиво. И подниматься красиво. Тяжело, но красиво. Если на самом-самом верху посмотреть вниз, вглубь башни, — такой Эшер, туго закрученная гигантская спираль. Остановленное ввинчивающееся движение… Очень здорово.
Я удивляюсь: как такое не использовать в туристическом смысле?» Я разозлился: «Что использовать? По дорогам вы тамошним поездили? И как?» — «Чудовищно. Ну, так починить дороги…» — «И что туристы, проехавшие по починенным дорогам, смотреть будут? Старушек-экстремалок на веслах? Одну церковь XVI века и один маяк, про который не известно, ни когда построен, ни кто его строил?»
С маяком и впрямь интересная получается загогулина. Точная дата завершения его строительства неизвестна, где пишут 1906-й, где — 1907-й, а где — 1911-й. Строитель вычисляется: инженер С. К.
(или С. Г.) Врублевский, помощник начальника Шлиссельбургского технического отделения. Он отвечал за строительство маяков по берегам Ладожского озера в начале ХХ века. И не один только Стороженский маяк построил. Больше о нем ничего не ведомо. Ни имени, ни отчества, ни дат жизни. И так мне обидно стало. Никого не резал, не грабил, потом не покаялся. Работал, маяки строил. И вот про него — ничегошеньки. А про бандюка покаявшегося — жития, легенды. Даже памятник ему отгрохали трехметровый в селе Надкопанье, недалеко от Сторожна. Про памятник этот мне тоже Кэт рассказывала с восторгом: «Замечательный. На валуне стоит огромный старец, будто вырастает из камня». — «А кто скульптор?» — «Не знаю». Вот так всегда. Нет в мире справедливости. Есть равновесие. Иногда его принимают за справедливость и тем себя успокаивают.

comments powered by HyperComments

август 2018

Нетленка