780
0
Елисеев Никита

Образ счастья

Давно я не был в Большой Ижоре. А это был образ счастья. 
Образ летней детской свободы. Малая Ижора от дачи — направо, на горе. 
Большая Ижора — налево, под горой, у самого моря. Северного, плоского, мелкого. 
Идешь, идешь по колено в воде, вот уже и берег едва виден, ну, вот тут можно наконец-то окунуться. В виду Кронштадта и торчащей шишечки Морского собора.
Все одно — хорошо.
 
 
 
 
Запах сосен и крем-брюле
 
Длинный поселок, вытянувшийся вдоль Финского залива, вдоль шоссе на Калище, Сосновый Бор. Весь заросший соснами на песчаной почве. В жаркое лето сосны источали запах. Он чувствовался сразу, как только ты спускался с горы и входил в поселок. Первый домик — зеленый приземистый магазинчик, где торговали пивом и мороженым.
Пиво меня тогда не интересовало, а крем-брюле — очень даже. С того самого времени вкус крем-брюле соединился у меня с запахом разогретых солнцем сосен. 
Я был уверен, что это мороженое пахнет вот так. Даже теперь, когда ем крем-брюле, я чувствую запах сосен и даже шум ветра в их зеленых высоких кронах слышу. 
К пляжу вела (а почему вела? — до сих пор ведет) удивительная улочка. Она была какая-то совсем курортная, совсем южная. За заборами — акации, розы, но даже не в розах и в акациях дело, в чем-то другом. Непонятно, в чем… Не было ничего северного в этой улочке, может, потому, что я ходил по ней только летом. А может, и в другом. Мистическом. Гений места, знаете ли… 
Потому что улочка эта носит имя контр-адмирала Миграна Петросяна. На табличке, предваряющей улочку, так и написано: мол, в честь контр-адмирала Миграна Карапетовича Петросяна, 1909–1960, в знак благодарности за все, что он сделал для Большой Ижоры, где был начальником гарнизона с 1945-го по 1960-й. Благодарность была искренняя и сильная, вот и перенесся родной Юг контр-адмирала на ставший ему родным Север.
 
Контр-адмирал 
 
Он родился в 1909 году в городе Шатах, в Турции. В 1915-м, в самый разгар Первой мировой, турецкие погромщики под руководством националистов (младотурков) и офицеров германского генштаба принялись вырезать армян, обеспечивая национальную гомогенность страны. На этот прецедент любил ссылаться Гитлер, обосновывая возможность «окончательного решения еврейского вопроса»: «В 1915 году младотурки убили четыре миллиона армян, и кто сейчас об этом помнит?» Ну, как сказать… Организаторы геноцида — Энвер-паша, Талаат-паша, Джемаль-паша — 
своей смертью не умерли. Энвер-пашу расстреляли красноармейцы в Средней Азии. Талаат-пашу застрелили в Берлине. Джемаль-пашу убили в Стамбуле.
Это в скобках. Семья Петросяна бежала от погромщиков в Россию. Мигран стал моряком. В Великую Отечественную воевал на Черном море, и хорошо воевал. Награжден орденом Красной Звезды за участие в обороне Севастополя. После войны стал начальником гарнизона и командиром морского арсенала Балтфлота. Этот арсенал с 1938 года располагался в Большой Ижоре. Контр-адмирал приехал в полностью разоренный войной поселок. Люди жили в землянках и бараках. Каменные и щитовые дома, стоящие вдоль шоссе, построены при нем. При нем же построили ясли, школу, больницу, провели водопровод. В общем, ижорцам было за что почтить контр-адмирала. Они и почтили зеленой и пестрой (из-за роз и акаций) южной улочкой, упирающейся в северное море.
 
Новгородская республика и дачи
 
Тогда я всего этого не знал. Не знал и про то, что это поселение переходило от Швеции к России с XIII века по XVIII. Сначала Водская пятина Новгородской республики. После разгрома республики Московским княжеством сил на то, чтобы удержать эту территорию, у московских самодержцев не стало. Она перешла к шведам. 
Да ведь дело даже не в силах. Эти земли при новгородцах заселяли вольные люди, колонисты, так скажем. А какие вольные люди в Московском царстве? Смешно… Отвоевали у шведов уже с помощью совершенно невольных людей, стопроцентно прикованных к государству, армии и флоту. При шведах Большая Ижора принадлежала политику и меценату Юхану Шютте, генерал-губернатору Ливонии и канцлеру (ректору) старейшего в Швеции Упсальского университета. В Упсале университетские профессора до сих пор занимают квартиры в доме, который построил в XVII веке для профессорско-преподавательского состава ректор университета.
После окончательного присоединения к России Большая Ижора принадлежала императорской фамилии. Последним ее владельцем из Романовых был младший брат Николая I Михаил Павлович, тот самый, в которого на Сенатской площади стрелял из упавшего в снег пистолета друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер и, разумеется, не выстрелил; тот самый, с кем Пушкин вел очень двусмысленный разговор о революции, Романовых и дворянстве: «Возьмите наше дворянство — 
вечную стихию мятежей. Кто был на Сенатской площади? Одни дворяне. Сколько их будет при следующем возмущении? Не знаю, но, верно, очень много».
После Романовых Большая Ижора превратилась в дачное место. Это особый, по-моему, до сих пор не исследованный феномен русской культуры и истории, — 
дачный бум в пореформенной России, совпавший с окончательным угасанием дворянского землевладения. Один-единственный человек в России обратил внимание на взаимосвязь этих явлений — доктор Чехов. Не в одном только «Вишневом саде». Первый раз эта тема промелькнула у него в «Дяде Ване». Помните? Профессор Серебряков (городской житель) советует дяде Ване (помещику) продать имение, а на вырученные деньги купить дачу где-нибудь на побережье Балтийского моря. Поскольку профессор Серебряков живет в немалой степени на деньги от поместья, принадлежащего дочери от первого брака, а ведет дела поместья брат его первой жены, тот самый дядя Ваня, то деловое предложение почти родственника так потрясает помещика, что… Ну, вы все помните эту сцену. 
Кстати, в Швеции эта сцена шла под громовой хохот аудитории. Это мне рассказывал артист, игравший на гастролях в Стокгольме дядю Ваню. Весь спектакль шел под дружный смех шведов, но миг, когда дядя Ваня стреляет в профессора, был отмечен «бугага», как говорили в мольеровском театре. Чехову бы понравилось. Жанр «Дяди Вани» и «Вишневого сада» он обозначил четко: комедия. 
 
Дачники
 
Вот так меня относит в облаке счастья и свободы от заявленной темы. Такая получается… девиация. Между прочим, в 1870 году в Большой Ижоре поселился исследователь девиации магнитной стрелки Иван Петрович Белавенец. Тот самый, что плавал вокруг света на фрегате «Паллада» вместе с автором «Обломова» Иваном Гончаровым. (Забавный факт: Гончаров, чей знаменитый герой чуть не весь роман пролежал на диване, был единственным из русских писателей, кто участвовал в кругосветном путешествии.) Именем Белавенца названа гора на Корейском полуострове. Он был создателем второй в мире и первой в России компасной обсерватории. Обсерватория была в Кронштадте, а Белавенец в летние месяцы жил в Большой Ижоре на мызе Пильна, которую сам прозвал звонко: Везенбург. 
В Большой Ижоре он и умер. Здесь и был похоронен на своем Везенбурге, рядом с церковью. И следа не осталось ни от Везенбурга, ни от церкви, но могила сохранилась. Была она до 1987 года в весьма запущенном состоянии. В 1987-м обновили, установили черно-мраморный обелиск с надписью: «Первый начальник Кронштадтской компасной обсерватории, капитан I ранга Белавенец Иван Петрович, 25 мая 1829 — 22 февраля 1878».
С 1910 года здесь была дача знаменитого русского хирурга, барона и тайного советника Ивана Эдуардовича Гаген-Торна. В хирургии известны и до сих пор применяются методы его операций: разрез Гаген-Торна и мезосигмопликация 
Гаген-Торна. В русской культуре он должен быть известен своим переводом «Фауста» и своей дочкой Ниной Гаген-Торн — поэтессой, ученицей и подругой Андрея Белого, этнографом, исследовательницей «Слова о полку Игореви», многолетней зэчкой, чьи колымские стихи стоит процитировать: «Что же? Значит, истощенье? / Что же — значит, изнемог? / Страшно каждое движенье / Изболевших рук и ног. / Страшен голод: бред о хлебе. / “Хлеба, хлеба” — сердца стук. / Далеко в прозрачном небе / Равнодушный солнца круг. / Тонким свистом клуб дыханья, / Это — минус пятьдесят. / Что же? Значит, умиранье? / Горы смотрят и молчат».
Выжила на Колыме. Вернулась в Ленинград. Когда распределяли дачи в Институте этнографии, где она продолжила работу, прерванную Колымой, попросила: «Если есть такая возможность — Большая Ижора». Такая возможность была. 
И каждое лето старенькая Нина Ивановна Гаген-Торн отправлялась в Большую Ижору, в махонький домик на шести сотках. Похоронена Нина Гаген-Торн на большеижорском кладбище в 1986 году. 
А это значит, что, когда мы с мамой стояли в очереди в военторге Большой Ижоры, рядом могла стоять интеллигентная старушка, видевшая Андрея Белого и выжившая в колымском ледяном бараке, на старости лет вернувшаяся в свой детский летний рай каникулярной свободы. 
comments powered by HyperComments