848
0
Елисеев Никита

Кто мы и откуда…

Забывается недавнее прошлое. Удивительная особенность человека: то, что близко, помнится не так хорошо. О нем чаще выдумывают небылицы. Особенно если это недавнее прошлое само себя не слишком адекватно воспринимало. Не было у него такой возможности. Много лет экономили на чем угодно, но только не на пропаганде и агитации. Поэтому честные мемуары о недавнем советском прошлом читать не просто интересно и познавательно, но необходимо.

Линия Пруста

Есть два типа воспоминаний. В одних автор стушевывается. Уходит даже не на второй план, его (автора) вроде бы и нет. Он просто рассказывает о тех, с кем ему довелось или повезло свидеться. Высший пик таких воспоминаний или дневниковых записей - «Разговоры с Гете» Эккермана и «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. Есть другой тип воспоминаний. Автор в них - действующий герой, персонаж. Высший пик - эпопея Пруста. 
Александр Нилин, автор небольшой книжечки «Зимняя дача», гнет линию Пруста. Он встречался со многими замечательными людьми: с Анной Ахматовой и Иосифом Бродским, Эдуардом Стрельцовым и Юрием Олешей. Он описывает встречи, даже мимолетные, как они через него прошли, какие рецепторы задели. Книжечка состоит из четырех глав: «Линия Модильяни» про дом Ардовых и Анну Ахматову, «Зимняя дача» про отца, Павла Нилина, отличного советского писателя, «Белая глина» про Переделкино и современного переделкинского ассенизатора Гиви (пожалуй, самая смешная и печальная глава) и «Постскриптум» про московскую жизнь 1960-х годов, самая … довлатовская. Чего стоит один только персонаж этой главки – московский негр, актер миманса, гуляка и бабник. Книжечка маленькая, за байками слышна печаль по безвозвратно уходящему времени, по невозможности понять людей из совсем другой эпохи, с которыми автору довелось пересечься.
Нилин А. Зимняя дача. – М.: Навона, 2013. 
 

Точность

А вот эти воспоминания совершенно другого типа. Татьяна Никольская - один из лучших историков литературы в Петербурге, знаток обэриутов, ученый- филолог. И воспоминания она пишет, как ученый. Только факты. Почти без эмоций. Никольская описывает иной круг людей, чем у Александра Нилина. Круги эти не могли не пересекаться, но были разными. Ее круг – ленинградский андергаунд и оставшиеся от 1920-х годов недоубитые старики и старухи с самыми разными судьбами, характерами, образами жизни: прошедшие лагеря филолог-классик Андрей Егунов и переводчик Иван Лихачев, прославленная пианистка Мария Юдина, последний обэриут Игорь Бахтерев, поэт Алексей Хвостенко, грузинская поэтесса Дали Цаава и многие другие. Обо всех Никольская пишет точно, старательно вспоминая, какими они были. Но в сухом изложении бывают такие моменты, что перехватывает горло. После смерти матери Иосифа Бродского по просьбе отца поэта она пришла разбирать вещи умершей. В шкафу она увидела огромное количество засушенных букетов. Мать поэта после каждого дня рождения сына, на который ей дарили цветы, засушивала их и хранила… 
Никольская Т. Спасибо, что вы были. – СПб.: Юолукка, 2014. 
 

Любовь

Из всех прочитанных мною книжек за последнее время эта понравилась мне больше всего. Это книга Юлии Эйдельман «Век иной и жизнь другая». Вдове историка Натана Эйдельмана, литсекретарю Ильи Эренбурга, дочке комсомольцев 1920-х годов Олены Радченко и Моисея Мадоры – есть, что вспомнить. Но дело даже не в том, что и кого вспоминает, будь то нарком путей сообщения Лазарь Каганович или поэт Александр Городницкий, Алексей Рыков или Алиса Коонен. Дело в том, как. Простодушно, по-женски. Соединяя две линии мемуаров – точную, фактографическую и субъективную, лично-лиричную. Получаются изумительные характеры. Мы, во всяком случае, таких уже не видим и не увидим. Лучший характер, вылепленный, выписанный Юлией Эйдельман, - это ее мать. Вот действительно уходящая натура. Белогвардейскую шваль и чекистских отморозков мы увидим еще не раз, а вот рабфаковцев и рабфаковок, рвущихся к знаниям, к культуре, фанатиков с ясной головой и четким представлением о порядочности, житейски опытных, осторожных и смелых людей – таких мы не увидим. Один эпизод: у соседки с верхнего этажа арестовывают мужа, 1937 год, сами понимаете… У соседки двое детей. Олена говорит дочке: «Пойди к Миле, пригласи ее к нам…». Юля поднимается этажом выше. Стучит в дверь, до звонка не достать. Открывает заплаканная женщина. Молчит. Маленькая девочка выпаливает: «Можно Миле пойти ко мне поиграть?». Молчание, потом вопрос: «А твоя мама тебе разрешила к нам пойти?» – «Конечно, она меня и послала…». Лицо у женщины чуть проясняется, она идет к дочери, чтобы отпустить ее поиграть к соседке, не побоявшейся связи с семьей врага народа. 
Или вот еще: «Я вообще никогда не видела маму плачущей, ни-ког-да! Даже когда врачи вынесли моей трехмесячной сестренке смертный приговор, она не плакала. Она не спала несколько суток, беспрерывно обрабатывая гнойники, она спасла свою дочку, и когда опасность миновала, она, наконец, пошла к себе в спальню и плотно закрыла дверь. Может быть, тогда заплакала? Не знаю». 
Эйдельман Ю. Век иной и жизнь другая. – СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, ООО «Журнал «Звезда», 2013.

comments powered by HyperComments

июль 2014