2215
0
Елисеев Никита

Дудка Надсона

Всю свою короткую (24 года и месяц) жизнь поэт Семён Яковлевич Надсон дудел в дудку. Однотонную и печальную. Нам сейчас вчуже странно, как могла быть эта дудка … популярна, знаменита, нарасхват. Нет, одна строчка из всей многословной риторики чахоточного юноши в память врезается: «Как мало прожито, как много пережито», но в целом — тоска, читать невозможно. Сейчас.

 

Мандельштам и Надсон

 

Мне как-то отец (Царствие ему Небесное, замечательный был артист) сказал: «Запомни, Никита, слава никогда не бывает незаслуженной. Бывают незаслуженными забвение, незамечание, бесславие, но слава, известность в искусстве всегда заслуженны. Бенедиктов, Надсон, Асадов честно заработали свою известность. Они попали в нерв времени. Другие промахнулись, а они попали. Это достойно уважения и… памяти».

Я после этих слов отца аж попытался почитать Бенедиктова, Надсона и Асадова. Бенедиктов понравился, Асадов (стыдно признаться: биография у ослепшего после контузии артиллериста Асадова такая, что в почтении снимаем шляпы) насмешил, а Надсон нагнал свирепую тоску. Много позже я вспомнил, что сказал мне мой отец про популярных поэтов, честно заслуживших, заработавших свою популярность, когда прочёл «Шум времени» Мандельштама, поэта, во всём противоположного Надсону. Простите за длинную цитату, но уж больно хороша:

«А не хотите ли ключ эпохи, книгу, раскалившуюся от прикосновений, книгу, которая ни за что не хотела умирать, и в узком гробу девяностых годов лежала как живая, книгу, листы которой преждевременно пожелтели, от чтения ли, от солнца ли дачных скамеек, чья первая страница являет черты юноши с вдохновенным зачесом волос, черты, ставшие иконой? Вглядываясь в лицо юноши Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха? Пошли его в Ниццу, покажи ему Средиземное море, он все будет петь свой идеал и страдающее поколение, — разве что прибавит чайку и гребень волны. Не смейтесь над надсоновщиной — это загадка русской культуры и в сущности непонятый ее звук, потому что мы-то не понимаем и не слышим, как понимали и слышали они. Кто он такой — этот деревянный монах с невыразительными чертами вечного юноши — этот вдохновенный истукан учащейся молодежи, именно учащейся молодежи, то есть избранного народа неких десятилетий, этот пророк гимназических вечеров? Сколько раз, уже зная, что Надсон плох, я все же перечитывал его книгу и старался услышать ее звук, как  слышало поколенье, отбросив поэтическое высокомерие настоящего и обиду за невежество этого юноши в прошлом».

Как, в самом деле, хорошо, как верно и как печально.

 

Надсон и Ватсон

 

Давно это было. Сижу я на своём рабочем месте в Публичке и читаю статью Самуила про Марию Ватсон, верную подругу, помощницу, потом издательницу Надсона. Литератору очень полезно читать, перечитывать, а то и переписывать статьи Самуила Лурье, он же С. Гедройц. Ни одного лишнего слова! Все слова, как пули из снайперской винтовки, — в цель. Причём по очень замысловатой траектории, потому что синтаксис (строение предложений) изыскан и изогнут — картинг, а не синтаксис.

Стало быть, сижу, читаю и с улыбкой думаю, почему Самуил Лурье не обыграл абсолютно случайное совпадение. Ну, вы подумайте: гений, вождь поколения, а при нём верный друг, хронист и летописец… Ватсон. Жаль, что Надсон трубку не курил. Картина маслом: Надсон склоняется к Ватсон: «Кто знает, дорогая Ватсон, кто знает...» Здесь улыбка моя увядает, потому что в тексте Лурье я спотыкаюсь о печальнейший, по-настоящему трагический эпизод.

Старенькая Мария Ватсон, народница, демократка, в столовой писательского санатория в лужской деревне Белье (ударение на первом слоге) в 1918 году на чём свет стоит костерит узурпаторов-большевиков, свергших демократическое Временное правительство и устроивших террор. Корней Чуковский, который вместе с Горьким этот санаторий (в бывшем помещичьем доме) у новых властей выбил и поездку писателей организовал, пытается остановить старую народницу и получает… в лоб: «Большевицкий прихвостень! Пособник убийц!» От обиды Чуковский выкрикивает: «Дура!» Вечером оставляет запись в дневнике, в том смысле, что «ну какого чёрта я сорвался? Ну почему не мог сдержаться?»

Трагична эта история потому, что каждого в этом столкновении можно понять. Каково старой народнице видеть, чем завершается революция, о которой они вместе с Надсоном мечтали в «глухую пору листопада»? Каково ей видеть, как революционеры превращаются в жандармов хуже царских, а тут ещё этот… длинный, с улыбочкой.

А длинному с улыбочкой каково? Он (вместе с Горьким) этот санаторий надыбал, литераторов сюда привёз, а ему в лицо: «Пособник убийц!» И это бы ладно, но времена-то какие и какие люди в этих временах? А ну как среди будущих совписов, сидящих в столовой, найдётся стукач? И тогда (вместе с Горьким и Луначарским) её же из подвалов ЧеКа выцарапывать, напирая на заслуги перед русским освободительным движением и прогрессивной литературой. А выцарапав, кому докажешь, что это не ты стукнул? Донос-то будет тайный. Вот и вырвалось: «Дура!» — и потом стыдно. Согласитесь: по-настоящему, трагическая ситуация. По-настоящему.

 

Надсон в Луге

 

Так не бывает. Или так бывает в жизни, а если сталкиваешься в тексте, то не веришь, как не веришь невероятным встречам героев романа «Доктора Живаго» на всём протяжении России от Москвы до Урала. Потому как ровнёхонько в тот момент, когда я задумался о ссоре Ватсон с Чуковским, ко мне подошёл читатель и спросил о пребывании Надсона в Луге. Я поглядел с удивлением. Читатель печально спросил: «Вы что, не знаете, кто такой Надсон?» Я откашлялся и ответил в том смысле, что кто такой Семён Яковлевич Надсон я знаю, и даже местоположение города Луги мне известно, но вот сочетание Луги и Надсона, умершего в Ницце, кажется мне удивительным.

Мне был предъявлен второй том сочинений Надсона, изданных тщаниями Марии Ватсон в Петрограде в 1917 году, запись в гимназическом дневнике будущего поэта.

«17 апреля 1875 года. Приехали на поезд и… опоздали! Я узнаю, что останемся до 5 часов утра, раньше поезд не пойдёт. Я был в таком расположении духа, что смеялся решительно над всем. То казался мне смешным город Луга, то гостиница, в которой мы остановились, носящая громкое название "Дудки", то наши, то я сам. Мне вдруг показалось, что в комнату вошла дама, тогда как это был трактирный слуга, и я от души расхохотался. Гостиница называлась "Дудки", в городе сложилась песня следующего содержания: "Как в гостинице-то «Дудки» / провели однажды сутки. / Ах, вы, люли, мои дудки, / Люли, дудочки мои. / Ели мы пирог с грибами, / ночевали со зверями. / Ах, вы..."»

Я посмотрел на клиента Публички. «Сам написал, — сказал я, — от избытка чувств. Единственное шуточное стихотворение Надсона...»

«Почему Вы считаете, что он сам написал?» — заинтересовался клиент. — «Ну, а где бы он успел эту песню услышать? Трактирный слуга спел?» — «Он целый день провёл в нашем городе», — сказал клиент и ткнул в нижеследующую запись:

«Луга — небольшой уездной городок, если считать там каменные здания, то едва ли наберётся пять. Тротуар не вымощен, а потому весною ужасная грязь. Главная улица Луги служит Невским проспектом для жителей: на ней выстроен Гостиный двор, и она же служит для гуляния. Одна аптека, две гостиницы и трактир, вот здания, которые бросаются в глаза, по причине своих громадных, разукрашенных вывесок. В заключение остаётся сказать о лужских жителях. Можно подумать, что в Луге нет стариков, я всего одного видел, да и то приезжего крестьянина. По вечерам на главной улице Луги устраивается гуляние, если так можно выразиться, гуляние молодёжи, группами ходящей в самых ярких костюмах и преимущественно в шляпах, взад и вперёд. В Луге изобилуют звери двух пород: собаки и блохи».

Я снял очки и протёр глаза. «Ну что же, — сказал я, — поэт есть поэт. Зоркость у поэтов журналистская. День пробыл в городке, увидел все его характеристичные черты и… запечатлел. Вы (и я) всё знаем о Надсоне в Луге». — «Не всё, — отвечал посетитель, — я не знаю, где была гостиница "Дудки”, кто её хозяин, сохранилось ли здание».

 

Дудки и колокольчик

 

Я присвистнул: «Конечно, я вам сейчас принесу указатель по “Памятным книжкам” Северо-Запада, но… вряд ли… вряд ли там будут указаны гостиницы уездного города, да ещё владельцы. Архивный поиск, только он». Я принёс указатель, объяснил, как им пользоваться, где заказывать «Памятные книжки» и не мог не спросить: «Простите, а зачем вам?»

Посетитель ответил: «Во-первых, нужно знать историю своего города. Во-вторых, хорошо бы мемориальную доску на это здание, если сохранилось». Я кивнул: «Хорошо бы: "В этом здании в ночь с 17 на 18 апреля 1875 года поэт Семён Яковлевич Надсон написал стихотворение..." и золотыми буквами на камне куплеты про гостиницу “Дудки”». Человек вскинул голову. «Вы неприятный, — сказал он, — очень неприятный. Вы — циник...» Взял указатель и пошёл с ним работать.

Самое удивительное то, что он ли, или какой другой краевед, но гостиницу «Дудки», в которой ночевал гимназист Надсон, нашли! В альманахе «Лужский край», вып. 10 за 2019 год, есть статья А. В. Носкова «Надсон в Луге». Там архивные (конечно, архивные) поиски дома изложены подробно. Гостиница принадлежала купцам Горшковым. Дом сохранился. Сейчас в нём ясли «Колокольчик». Вот только не знаю, висит ли на стене «Колокольчика» мемориальная доска: «В 1875 году здесь была гостиница “Дудки”, принадлежавшая купцам Горшковым. 17–18 апреля в ней останавливался поэт
С. Я. Надсон». Хорошо бы, чтобы висела. Можно и без куплетов...              

comments powered by HyperComments