1238
0
Елисеев Никита

Каменная башка

Какое самое человечное и самое животное чувство живет в нас? Что «и подрагивает, и постукивает, и покоя нам не дает»? Борис Слуцкий имел в виду совесть. А я - страх. В совести все же есть нечто божественное, а страх - он по Фридриху Ницше: menschliche, allzumenschliche («человеческое, слишком человеческое»). Потому и Пилат у Булгакова слышит, что «трусость – самый страшный порок». Потому и я однажды услышал от ликвидатора чернобыльской аварии: «Я, знаете, что там понял? Храбрость – это отсутствие воображения».

Взгляд камня

Про совесть рассказывать не буду. Это слишком долго. А вот про страх, пожалуй, расскажу. Потому что это был беспримесный, чистый страх. Бояться-то, в общем, было нечего. Посему он мгновенно вспыхнул и так же быстро погас, но первый момент был убедительным. Сразу вспомнился один из лучших рассказов о природе человеческого страха - «Вий» Гоголя. Вообще, многое вспомнилось. Например, теория академика Поршнева о неандертальцах как о тупиковой линии эволюции. По Поршневу их главным орудием в столкновении с кроманьонцами был взгляд. Взгляд вроде бы такого же, как ты, но … иного.

Словом, в сложный период своей жизни я бродил по парку Сергиевка. Это между Ораниенбаумом и Петергофом. Когда-то давно эту местность Петр подарил Румянцеву, отцу знаменитого фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Сына знаменитого полководца звали Сергеем. Он разбил здесь парк. Вот по его имени тот и стал называться Сергиевкой. При Советской власти здесь была база биолого-почвенного факультета Ленинградского университета. Может, и сейчас есть. И я, стало быть, бродил по дорожкам осеннего, заброшенного парка, думал думу, слушал повесть про совесть и… Вздрогнул.

На меня смотрел камень. Полускрытый землей валун с выдолбленными чертами лица глядел на меня мрачно, по-неандертальски, по-людоедски. Жути добавляло то, что в носу у валуна была аккуратно просверлена дырка, а вокруг камня идиллически журчал источник. Каменные глаза были без зрачков, слепые, но видящие, чтобы не сказать всевидящие, глаза. Как вы догадываетесь, я был слегка в подпитии. Поэтому сначала решил: привиделось. Тряхнул головой. Нет, так и есть: гигантская каменная башка, наполовину ушедшая в землю, смотрит на меня очень не одобрительно. Рта не видно. Голова нема, но тем выразительнее орут ее глаза.

Рассмотрев голову, я, конечно, успокоился. Ну, была статуя. Судя по всему – огромная. Ну, повалили ее в ходе исторических катаклизмов. Революция, гражданская… Во время Отечественной войны здесь была передовая. Перемололи все и вся. Бояться нечего. Но воспоминание о первом миге, будто обернулся и напоролся на взгляд Вия, осталось.

 

Франц Броуэр и другие

Вечерком за чаем красивая биологиня рассказала мне о каменной голове. Нет, ее не вбил в почву Сергиевки гнев народных масс или немецкий снаряд, она вкопана там с незапамятных времен. Из этой земли она выстрелила в русскую литературу. В 1817 году сюда приезжал Александр Пушкин, бродил по аллеям вместе с младшим Раевским и тоже столкнулся с гигантской головой. А в 1818-м написал шуточную, бурлескную поэму «Руслан и Людмила».

«А теперь, – продолжила моя собеседница, – ответьте, дети, какой знаковый, самый зримый образ в этой поэме? Что чаще всего изображают все иллюстраторы “Руслана и Людмилы”? Бой Руслана с головой… Вот это и есть та самая голова, под которой лежит меч-кладенец».

Как-то стало приятно и сладко, хоть в чем-то пересечься с императором русской поэзии. Он ведь, поди, тоже вздрогнул, столкнувшись с мрачным взглядом из-под земли. Взял, да и преобразовал этот испуг в веселую драку. Я поинтересовался: «И кто же эту голову в землю втоптал?». А неизвестно.

Скульптор известен. Франц Петрович Броуэр. Тот, кто строил фонтаны в Петергофе при Екатерине, Павле, Александре и Николае. Первое его произведение – фонтан «Нептун» при Екатерине. Последнее – проектирование образцово-показательной деревни со странным названием Кабацкая при Николае. В серединке эта вот голова. Кому она должна была принадлежать – бог весть. Самая красивая легенда: это голова Петра Первого. Сергей Петрович Румянцев-Задунайский решил так отблагодарить крестного своего отца – отгрохать гигантскую статую. Но когда дело дошло до лица самодержца, все ужаснулись. И от греха – закопали статую. Но не до конца. Пол-лица торчит из-под земли. Рядышком пробился родничок, журчит и успокаивает.

Но это одна версия. Другая поспокойнее. Дескать, это просто статуя древнерусского воина. В пользу этой версии говорит аккуратная дырка, просверленная в носу. К ней, скорее всего, крепилась часть островерхого шлема, наносник. «Так что Пушкин, - заметил я, - верно угадал: голова должна была быть в шлеме…» Биологиня пожала плечами: «А может, в 1817-м шлем и был? А может, и неверно угадал: никакой это не воин, а Петр Первый?» И я в который уже раз подивился прерывистости, катастрофичности русской истории. В пригородном столичном парке торчит из земли каменная голова, и никто не знает, чья. Она не из глубокой древности. А не помним.

«А кому принадлежал этот парк после Сергея Румянцева?» - спросил я. «Сначала Нарышкину, - отвечала красавица, - а потом Марии Николаевне Лейхтенбергской и ее мужу Максимилиану Лейхтенбергскому…». Я так и подпрыгнул: «Княжне Мэри? Так это она на этом каменном взгляде тренировалась?» Биологиня удивилась: «Почему княжне Мэри? И почему тренировалась?»

 

Княжна Мэри

Из всего романовского семейства мне больше всего по душе дочь Николая I Мария Николаевна Романова-Гольштейн-Готторп-Лейхтенбергская-Богарне-Строганова. Может быть, еще и оттого, что ее внучка, Дарья Евгеньевна Богарне-Маркизетти (Долли), с 1920-го по 1937-й работала в той же Публичной библиотеке, в какой и я работаю почти 30 лет. Заведовала IV отделением, то есть поступлением в фонды новой иностранной литературы. В 1929 году ее арестовали первый раз. Она отбилась шикарно, бабушка бы оценила.

Ей «шили» дело по австрийскому шпионажу. Муж, Виктор Маркизетти, австриец. Чекист поинтересовался, почему она, Великая княжна Романова и все такое, вернулась в 1920 году в Россию? Долли невозмутимо ответила, что один знакомый позвал: мол, зная Ваши левые убеждения … в России сейчас острая нехватка интеллектуальных кадров, приезжайте, не пожалеете. Чекист напрягся: еще один шпион обнаружился. «А кто этот знакомый?» - «Да вы его наверняка знаете, - лениво отвечала Богарне-Маркизетти, - Ленин. Слышали про такого?» И извлекла из ридикюля письмо.

В 1937-м охранная грамота не помогла. Дарью Лейхтенберг и ее мужа расстреляли.

Бабушка Долли была единственным человеком, кто мог выдержать зверский взгляд оловянных глаз Николая I. Герцен в «Былом и думах» отлично описал эту дуэль папы и дочки. Впрочем, она устраивала перформансы и почище игры в «гляделки». На премьере «Параши-Сибирячки» она грянулась в обморок в самом патетическом и сентиментальном месте. Во время коронации Александра I дочь ссыльнопоселенца Параша падает на колени перед новым царем и просит помиловать ее отца. И Александр милует. И в этот момент из царской ложи на весь театр: «А-а-а-ах!». И – бумс! Штука в том, что на коронации Николая произошел схожий случай с иным результатом. Мать и сестра декабриста Вадима Пассека упали на колени перед Николаем и подали прошение о помиловании. Николай прошел, не заметив. Мать и сестру повязали, на ночь отвели в «обезьянник». «Парашу-Сибирячку» цензура запретила сходу. Прима Александринки Асенкова, пользуясь личными связями, выбила постановку в свой бенефис у самодержца. И тут ему еще один спектакль показали. В ложе.

По небезосновательному предположению Виктора Сосноры Мария Николаевна была беззаветно и безответно влюблена в Лермонтова. Княжна Мэри - это она и есть. Помните, сколько раз поминает Лермонтов «чудные глаза княжны»? Ну да, способные выдержать каменный взгляд императора. Похоже на то. С чего девушка будет запираться в будуаре и, сглатывая слезы, читать про то, как Печорин стоит перед Мэри и уже готов броситься перед ней на колени, но … И с чего ее папа будет вырывать повесть из рук дочери со словами: «Чтобы гадости этой безнравственной в моем доме не было»?

Княжне Мэри было за что каменеть взглядом, посмотрев на отца. После гибели Лермонтова она полюбила князя Барятинского. Отец запретил ей выходить за него и выдал замуж за князя Лейхтенбергского-Богарне, потомка пасынка Наполеона. После смерти Лейхтенбергского княжна Мэри тайно обвенчалась с Григорием Строгановым. Если б папа узнал, мало бы не показалось никому: ни попу, ни свидетелям на свадьбе, ни мужу и жене. Поэтому папа не узнал. Тайну хранили все. Но какую же силу воли надо иметь, чтобы заставить свидетелей и попа участвовать в этом ритуале! Вот я и думаю: тренировала, отрабатывала Мария Николаевна повелительный взгляд в парке Сергиевка, в немом сражении с каменной башкой, торчавшей из-под земли.

comments powered by HyperComments

январь 2016